И публика, так явно вдруг утратившая интерес к вновь вошедшим. И расположение столика, за который они сели. И чистая скатерть, расстеленная ещё до того, как Ирина окончательно устроилась на стуле. И сахарница, полная ослепительно белого пиленого рафинада, появившаяся мгновенно — вместе с двумя стаканами ароматного горячего чая, в массивных серебряных подстаканниках, с ложечками не в стаканах, а на отдельном блюдце. И салфетки, и вазочка с оранжерейной гвоздикой, — всё это, а, главное, то, как спокойно воспринимал это Гурьев, окончательно утвердили Ирину в ощущении, что жизнь её вдруг совершенно непостижимым образом вошла в крутое пике. У неё даже уши заложило.
Чай оказался ещё и удивительно вкусным. И пирожное «Меренга», которое донесли через минуту, было восхитительно нежным, не приторным — то, что надо. Ирина уже без опаски осмотрелась. И, вздохнув, подняла глаза на Гурьева:
— Гур, а… А почему ты его не убил?
Он посмотрел на Ирину, — как ей показалось, с любопытством:
— Тебя интересует техническая сторона вопроса? Или моральная?
— Обе, — чуть подумав, произнесла Ирина.
— Технически, — Гурьев вздохнул. — Технически… Скажем так — обстановка уж очень была неподходящей.
— Технически… Скажем так — обстановка уж очень была неподходящей. Море любопытных, внутренний двор. Слишком всё прозрачно. А что касается морали… Строго говоря — академически — он уже покойник, Ира. Ну, протелепается ещё несколько месяцев. Год, от силы. Свои же пырнут ножом в подворотне, спьяну или при делёжке. Зачем мне его убивать? Напрасный труд, — он беспечно пожал плечами.
Ирина смотрела на него с ужасом:
— Откуда… Откуда ты знаешь?
— Что?
— Что его убьют?
— У него написано это на лице, Ириша, — мягко сказал Гурьев. — Большими-пребольшими буквами.
— А у меня? Что написано у меня на лице?
— Что я тебе нравлюсь, — Гурьев был абсолютно серьёзен. — И это радует меня так, что я ни о чём другом не хочу и не могу сейчас думать.
Ирина опустила голову. Кажется, у неё покраснели не только щёки, лоб и уши, но руки и даже волосы.
— Ира, — Гурьев осторожно взял её пальцы, погладил. — Ира.
— У тебя… Тебе ведь ничего за это не будет?
— Нет.
— Я боюсь.
— Чего?
— Что тебя посадят в тюрьму, — с усилием выговорила Ирина. И спросила срывающимся от отчаяния голосом: — Что? Что ты делаешь, Гур? Что-то… Что-то ужасное, да?
— Почему ты так решила? — он не спешил развеять её тревогу, и это, как ни странно, Ирину слегка успокоило.
— Потому что ты мог их убить, — тихо проговорила Ирина, не глядя на Гурьева, но и не отнимая руки. — Не только Силкова. Всех. Как… тараканов. И ты их — не пожалел. То есть… Ты не их! Тебе до них нет дела, как будто они — в самом деле тараканы. Ты… ты не захотел, чтобы это меня… коснулось. Ты только не понял, Гур. Если бы ты с ними подрался, я бы не так испугалась. А так… Ты не только их напугал. Ты меня напугал — до смерти.
— Прости.
— У тебя был такой голос. И взгляд.
— Какой?
— Как будто ты… Ты вдруг как будто стал теми, кого они боятся, перед кем лебезят и заискивают. Как будто настоящим бандитом, налётчиком. Только ещё страшнее. В тысячу раз страшнее.
Гурьев с новым интересом посмотрел на Ирину. Ох, женщины, подумал он. Образование, городская жизнь — всё шелуха, когда доходит по-настоящему до печёнки. Как они это чувствуют? Вот бы мне так научиться.
— Гур, где, у кого?! Разве можно научиться такому?!
Он посмотрел поверх её головы. И ответил так, словно не слышал или не понял её вопроса:
— Моя мама работает переводчиком в издательстве «Академия». Как ты думаешь, на её жалованье могут прожить двое взрослых людей?
— Не знаю…
— Не могут. Я обеспечиваю семью. Сам. Когда-то, очень давно, я дал слово, что моя семья никогда ни в чём не будет нуждаться. И выполняю это.
— Как?!
— Бильярд, Ириша.
— На деньги?
— Конечно.
— Но это… Незаконно!
— Скажем так, — когда нет тотализатора, ставок на победителя и выплаты премиальных последнему, это не противозаконно.
На самой грани, разумеется, но — лишь на грани. Не более того. И вообще — благородный спорт, если разобраться. Даже чемпионы мира есть. А ты ведь подумала про карты, правда?
— Да.
— В карты я тоже играю, — улыбнулся Гурьев. — Но почти всегда проигрываю.
— Почему?!
— Люди, обыгравшие меня в карты, проигрывают мне за бильярдным столом. Нужно поддерживать равновесие и добрые знакомства. А ещё я умею улаживать разногласия между моими добрыми приятелями, — «добрые приятели» он произнёс с отчётливо обозначенной издевкой. — Каждый слышит от меня то, что хочет услышать, потому что каждому человеку нужна и интересна только его собственная, личная правда. Настоящую правду никто не желает знать. Но это не так уж и важно сейчас. Пока.
— Это… Это ты бандитов имеешь ввиду? — Ирина непроизвольно оглянулась.
— Да. Бандиты, — Гурьев сделал круглые глаза.
— А милиция?
— Мы двигаемся по параллельным прямым. Которые соприкасаются только в неэвклидовом пространстве. Кстати, среди моих знакомцев есть весьма известные и влиятельные персоны. Так что совершенно нечего опасаться.
— Твоя мама… Переводчик?
— Да. Переводчик и редактор, по мере необходимости.
— С какого языка?
— С японского.
— Японского?!
— Да. Ещё с французского и латыни. Ну, английский, немецкий, — это понятно.
— Кому… понятно?!
— Мне понятно, — Гурьев улыбнулся.
— А она… Она знает?
— Она знает. Не всё, разумеется. Многое.
— И она… не возражает?
— Есть такая старая, избитая истина, Ириша: то, что нельзя предотвратить, нужно возглавить. Вместо того, чтобы устраивать истерики и скандалы, мама помогает мне. Отдыхать я ведь тоже должен, как ни странно. Мама следит, чтобы наш дом всегда оставался крепостью на острове посреди бушующего океана. Я знаю, это звучит банально, но это на самом деле так. Благодаря маме у нас есть дом. Убежище. Куда я могу вернуться и где меня ждут и любят, что бы ни случилось. Понимаешь?
— Кажется, — Ирина улыбнулась, хотя уголки её губ всё ещё вздрагивали. — Что же ты делаешь в школе?
— Учусь быть незаметным.
— Ничего не выходит, — Ирина фыркнула.
— Я знаю, — печально вздохнул Гурьев.
Ирина вдруг почувствовала, что всё услышанное как-то разом перестало внушать ей страх. Наоборот, — вызвало жгучий, не испытанный ею доселе интерес. Неописуемое любопытство. А Гурьев казался ей даже старше её самой. Во всяком случае, никак не мальчиком. Совершенно точно. Ирине вдруг стало щекотно и жарко. Она поняла, что если и не сегодня, то совсем скоро это произойдёт. То самое. И это будет… чудесно.
Выросшая среди книжек и родительской опеки, мало сталкивавшаяся лицом к лицу с настоящей жизнью — и в детстве, и в школе, и в университете, который закончила этим летом, — Ирина добралась до своих двадцати двух лет всё ещё неопытной девушкой. Дворовые ухажёры вроде пресловутого Силкова вызывали у неё ужас, сокурсники — скуку, а рабфаковцы и пышущие революционным энтузиазмом комсомольцы — оторопь пополам с брезгливостью.
Дворовые ухажёры вроде пресловутого Силкова вызывали у неё ужас, сокурсники — скуку, а рабфаковцы и пышущие революционным энтузиазмом комсомольцы — оторопь пополам с брезгливостью. От всех от них просто-напросто плохо пахло, а иногда — и вовсе смердило. И хорошо ещё, если только махоркой или перегаром. А Гурьев… От него шёл тонкий, ненавязчивый, но хорошо различимый горьковато-лимонный аромат, с едва ощутимыми нотками полыни и мяты. Он весь вообще был как будто отмытый до блеска, до скрипа, до восхитительного холодка между лопаток. У него были чистые-чистые руки, тёплые, как печка, ладони, пахнущие сдобой, ровные, коротко остриженные ногти. И одежда его была всегда чистой, пахнущей волнующе и приятно. И волосы. И от всего этого у Ирины сладко пустело в животе.
Она не понимала, почему он выбрал именно её. Чем она ему так уж приглянулась. Она видела, какими глазами смотрит на него женская половина школы, хотя уже должны бы и привыкнуть, да и на улице ловила взгляды, — ищуще-игривые, адресованные Гурьеву, и завистливо-удивлённые — ей. Это всё было так неожиданно и захватывающе!
