— Складывается?! Ты… Ты офуел, что ли, Кириллыч?!
Гурьев посмотрел на Шульгина так, что Дениса прошиб холодный цыганский пот.
— У меня много дел, боцман, — тихо проговорил Гурьев, с силой выдыхая дым через ноздри. — Некоторые из них будут приводить тебя в полный щенячий восторг, а некоторые не будут нравиться. Кое-какие совсем не будут. Вот совершенно. Но придётся терпеть, боцман. Понял?
Денис некоторое время смотрел на улыбающегося, как на рекламном плакате, Гурьева. Потом вздохнул:
— Чего не понять.
— Вот и хорошо, — кивнул Гурьев. — Денис. Пожалуйста. Ты мне нужен. Пожалуйста. Я не могу объяснять. Это просто невозможно. Просто поверь. Пожалуйста.
— Ладно, чего там, — оттаивая и гордясь доверием, улыбнулся своей невероятной детской улыбкой Шульгин. — Я ж за тебя беспокоюсь-то! Звереешь!
— Что у Таньки с мужем за проблемы?
— Это не у неё с ним. Это у него с ней, — вздохнул Денис. — Да Васька, похоже, махнул рукой давно. Они друг друга стоят, скажу тебе, командир. А что?
— Ты продолжай, продолжай. А как же борец за соцнравственность товарищ Маслаков?
— У неё это. Ну, в общем…
— Денис. Ты слова позабыл? — улыбнулся Гурьев.
— Щас вспомню, — зловеще пообещал Шульгин. — Ты не лезь в это говно, Яшка. Это говно…
— Дальше.
— Коновалов её на фую вертит. Понял?! Не лезь!
— Старший лейтенант госбезопасности Коновалов Николай Власьевич, — улыбнулся опять Гурьев.
— Восьмого года рождения, член ВКП (б) с тридцатого, в органах с тридцать восьмого, до этого на комсомольской и партийной работе. Партийных взысканий не имеет, морально устойчив. Женат, сын шести лет. Жена, Коновалова Таисья… А, неважно. Денис?
— Кириллыч, — потрясённо выдохнул Шульгин. — Заходи, кума, любуйся! Что ж ты за зверь такой?!
— Я разберусь. Сходи, пожалуйста, шепни нашей любимой Аннушке, что Танька заболела. Мне нужно пять минут подумать в полном одиночестве.
Денис кивнул и, не говоря больше ни слова, вышел.
Думать Гурьев не собирался. Вместо этого он вытащил из сейфа чемоданчик с «Касаткой» и, не мешкая, вызвал Городецкого. К счастью, тот сразу ответил, и Гурьев коротко изложил проблему.
— Забери её, Варяг, если жива ещё. Очень мне почерк понравился.
— Что тебе далась какая-то девчонка?!
— Секретарь. Каждый человек на вес золота. Если это наш человек.
— А если нет? Ладно. Я посмотрю. Твоё чутьё… Ладно. Жди звонка. Ещё что-нибудь?
— Да. Покопай на одного человечка. Рыжухин Николай Протасович, не числился ли такой типус в конторе где-нибудь года до тридцать четвёртого. Это может быть и не настоящее имя, ты уж извини.
— Вот уж служба, так уж служба, — проворчал Городецкий. — У тебя всё в цвет?
— Да.
— А вот нет, — в голосе Городецкого прозвучало беспокойство. — Дальше.
— Атаман местный. Серьёзная фигура, Варяг. Без подготовки мне его не взять.
— Та-а-а-к… Выкладывай.
Когда Гурьев закончил, Городецкий тихо выругался:
— Ясно. А чего тебе с ним возиться? Возьми да сактируй его к едрене фене. Может, чистильщиков прислать?
— Нельзя, Варяг. Пока что — нельзя. Есть целый ряд процедурных нюансов.
— То есть?
— Нельзя, — с нажимом повторил Гурьев.
Городецкий некоторое время молчал, видимо, прислушиваясь, а когда заговорил, голос его звучал совершенно по-другому:
— Что… Опять?!
— Я не знаю. Да или нет, я должен быть уверен.
— Нет. Ну, этого же просто не может быть.
— Я знаю, — Гурьев вздохнул. — Ты не подпрыгивай раньше времени, секретарь. Надо всё проверить, как следует. И если, как говорят в Одессе, «таки да», нужно быть готовым.
— К такому подготовишься… Ф-фу, — выдохнул в трубку Городецкий. — Твою мать, твою мать, твою мать. Гур, ты смотри, как липнет к тебе всякая гадость! Во что ты влез опять?!
— В то самое, — вздохнул Гурьев. — Я скоро тебе подробности доложу. Но вот не сейчас прямо. Веришь ли, нет ли.
— Добро. Я пришлю сведения, как только что-то будет. До связи, Гур.
Гурьев закрыл чемоданчик с телефоном, убрал его обратно в сейф и вышел из шульгинского «кабинета». Вот теперь я точно разомнусь, подумал он. Потому что предстоит мне сегодня весёленький вечерок.
Закончив тренировку, он ополоснулся холодной водой в умывальнике, растёрся жёстким вафельным полотенцем, оделся и вернулся в каморку к Шульгину, снова вынул чемодан с телефоном.
Закончив тренировку, он ополоснулся холодной водой в умывальнике, растёрся жёстким вафельным полотенцем, оделся и вернулся в каморку к Шульгину, снова вынул чемодан с телефоном. Индикатор заряда батарей был ещё полон, а красная лампочка пропущенного вызова тревожно мигала. Гурьев набрал Городецкого.
— Где ты шлялся?!
— Извини, Варяг.
— Ничего, — пробурчал Городецкий. — Какие у меня дела-то? Подожду. Песталоцци [85] !
— Я извинился, нет?
— Проехали. Девочку я забрал.
— Сам забрал?
— Ну, а кому ещё твои личные поручения выполнять, Макаренко?! — рявкнул Городецкий. — Ладно. Плоха девочка. Совсем плоха. В санчасти у нас на Базе. Если очухается, велю ей свечку за тебя поставить.
— Там посмотрим. Ты дай команду, пускай поколют ей, плесень эту, флеминговскую.
— Ага. Я дурак, без твоих советов ни за что бы не допёр. Уже, педагог.
— Спасибо, Варяг.
— Спасибо многовато будет. Давай, работай. Ян Амос Коменский [86] …
Сталиноморск. 9 сентября 1940
Мне надо перестать метаться, это не дело, сердито подумал Гурьев. Мне необходимо утрясти всё. Это просто смешно. Я похож на какого-то доисторического шамана, — увешанный амулетами, бегаю с мечем наперевес по советскому курортному городу на пороге пятого десятилетия двадцатого века. Это же просто немыслимо, как Рэйчел го… Господи. Рэйчел.
Перед тем, как войти в подъезд к Татьяне, Гурьев остановился и с раздражением окинул взглядом здание. Ну, понятно, собрали всю местную советскую «знать» в одном месте, чтобы легче было прореживать ряды. Это правильно. Только неужели не ясно, что в списках целей штабов вероятного противника, особенно штабов авиационных, такой вот домик — мишень номер один?! Две-три крупнотоннажные бомбы — и всё. Заходи, кума, любуйся, как говорит наш дорогой боцман. Вредители, как есть вредители, вздохнул Гурьев. Ни ума, ни фантазии. Слава Богу, что Чердынцев в элиту не вышел. Хорошо, Танечка. Интересно, квартирку ты передком заработала или как?
Он поднялся на этаж, позвонил в дверь. Ему пришлось подождать, пока Татьяна дошлёпала до двери.
— Кто там? — полузадушенно спросила Широкова.
— Свои, Танюша.
Защёлкали замки и задвижки, — раз, два, шпингалет, цепочка. Хорошо прячутся слуги народа, есть, видать, что прятать, подумал Гурьев. Дверь распахнулась. Татьяна открыла рот, а Гурьев, широко и ослепительно улыбнувшись, тут же ей его закрыл — своим.
Он отпустил Татьяну только после того, как она перестала даже стонать и вскрикивать — только и сил оставалось у бедняжки, что повизгивать. Прикрыв мгновенно уснувшую женщину, Гурьев, обмотавшись простынёй, ушёл в ванную, где с наслаждением подставил тело под струи прохладной воды.
Закончив с водными процедурами и удостоверившись, что разбудить Широкову не сможет даже сирена воздушной тревоги у самого уха, он внимательно осмотрел квартиру, не обнаружив ничего сколько-нибудь интересного или примечательного. В квартире было чисто и не пахло щами — это уже можно было поставить Татьяне в заслугу, что Гурьев, как живое и персонифицированное воплощение справедливости, немедленно и проделал. И со вздохом посмотрел на телефон. Коммутатор сопряжения «Касатки» с городской телефонной сетью как раз сейчас проходил отладку и обкатку, и у техников что-то там не ладилось — звонки с «Касатки» на стационарные телефоны проходили, а наоборот — нет.
Ему пообещали всё исправить «в ближайшее время». Не провода, а сопли, с раздражением подумал он. Расстояния — тысячемильные. Никакого решения, кроме беспроводного, нет. И быть не может. Ох, как же медленно всё, как же медленно. Он надеялся, — дома сейчас всё тихо. Это именно то, что мне сейчас требуется, — чтобы ничего не происходило, снова вздохнул он, ощущая нехватку кислорода почти физически. Совсем ничего.
Он вернулся в спальню и прилёг рядом с Татьяной. Неплохо, для первого раза вовсе даже недурно, усмехнулся он. Ничего, сладенькая, ты у меня не только судорожно подмахивать научишься. Многому ты у меня научишься, дорогуша, так, что благодарить ещё меня станешь. Он заложил руки за голову и закрыл глаза.
