У Гурьева вдруг опустились плечи, и он произнёс с усмешкой:
— Царская кровь? О, если бы только это. Всё гораздо, гораздо хуже.
— Ты расскажешь, — повелела Даша. Не попросила, не потребовала, — повелела. — Не сейчас, сейчас — не время, но — расскажешь, — у неё какие-то странные интонации в голосе прорезались — не начальственные, ни приказные, нет.
Но… — Я выросла, и меня больше не нужно жалеть. Не смей меня жалеть. Не смей больше никогда и ничего от меня скрывать, Гур. Не смей — никогда!
Что ж, подумал Гурьев. Когда-нибудь я всё ей расскажу. Вот только — с чего мне начать?
Москва. Сентябрь 1927
Ирина получила направление сюда случайно. Вообще-то она готовилась к другому варианту — два раза побывала на практике в школе, где прежде училась сама, где она знала всех, а все знали её, где с ней ничего не должно было случиться. И совсем близко от дома. И вдруг — такое!
Правда, нужно отдать должное — новая незнакомая школа понравилась ей с первого взгляда. Ирина вышла к ней и замерла в недоумении — среди московской грязи и неустройства, серых, обшарпанных, неухоженных зданий, сараев, полубараков, — вдруг чистота и зелень, словно оазис. Избитое сравнение, но именно так это и выглядело. Небольшая, упрятанная среди арбатских переулков, в чьём-то бывшем особняке, — фасад на улицу, внутренний двор, огороженный с трёх сторон зданием в виде буквы «П». И заведующий, и коллектив встретили Ирину радушно. Какая-то необычная атмосфера ощущалась во всём. Необычная, но очень благожелательная. Кругом всё сверкает и блестит, следы свежего, только что закончившегося ремонта, вымытые до скрипа и невероятной прозрачности стёкла, а во дворе — аккуратная спортивная площадка со снарядами и буквально вчера завезённым песком. Наверное, шефствующее предприятие заботится, и заведующий просто молодец, подумала Ирина. Правда, заведующий совсем не походил на крепкого хозяйственника. Куда больше заведующий напоминал Ирине собственного отца, врача-терапевта, почти совсем оставившего частную практику из страха перед фининспекторами. С учкомом [97] непременно будут проблемы, украдкой вздохнула Ирина. В ответ на её опасливые расспросы заведующий неожиданно молодо рассмеялся:
— Вы не беспокойтесь, Ирина Павловна. С учебным комитетом у нас полное взаимопонимание и сотрудничество. Да вы увидите.
Ирина, ещё очень живо припоминающая учкомовские битвы в собственной школе и рабфаковцев в университете, опять удивилась. Но это было ещё не всё. После разговора с заведующим завхоз устроил Ирине подробнейшую экскурсию по зданию. Проходя по коридорам и слушая гордые комментарии завхоза — звероватого на вид кряжистого мужика с отчётливым волжским выговором и не вдруг произносимым именем-отчеством Силантий Поликарпович — Ирина поняла, что всё это волшебство на самом деле легко объяснимо. Просто в школе не воруют. Вот только почему?
Больше всего потрясли её школьные туалеты. По два ученических, для мальчиков и для девочек, на каждое крыло на обоих этажах, плюс туалеты для педагогов. Таких туалетов Ирина в жизни своей не видела. Там даже бумага была — и не какие-то газеты. В общем, Ирине понравилось, и понравилось так, что она решила сделать всё возможное и невозможное и утвердиться здесь, как полагается.
И вот — самый первый урок. Не то чтобы она боялась — нет. Но…
Ирина заметила его сразу, едва вошла в класс вместе с заведующим. И, встретившись с ним взглядом, опешила от неожиданности и возмущения — этот мальчишка кивнул ей и улыбнулся! Ирина, отправляясь в самую старшую группу, разумеется, волновалась, как встретят её. На практиках в других школах ей доводилось вести уроки у пятых и шестых групп, но у девятых — ни разу. Ирина снова встретилась с ним глазами. Ох. Мальчишка?
Заведующий, ободряюще тронув Ирину за локоть, вышел. Она взяла групповой журнал и, изо всех сил стараясь сохранять самообладание, стала выкликать школьников по именам и фамилиям.
Очередь до него дошла быстро — его фамилия стояла пятой в списке.
Когда Гурьев поднялся и наклонил голову — чуть-чуть набок и вперёд — Ирина снова опешила: с таким достоинством и спокойствием он это проделал. И рассердилась, — и на него, и на себя. На себя — даже больше.
— Пожалуйста, запишите в тетради… — начала Ирина.
Группа зашуршала тетрадками, с шумом, всегда сопровождающим любую перемену картины на уроке. Только Гурьев не сделал даже попытки шевельнуться.
— Гурьев, — Ирина постаралась, чтобы её приподнятые брови как можно яснее продемонстрировали недоумение и неудовольствие. — А где ваша тетрадь?
По тому, как замерла группа, как обрушилась тишина, задавив все звуки в классе, Ирина поняла, что совершила что-то ужасное. Какую-то чудовищную, непоправимую ошибку. Но отступать — сейчас, на первом же уроке?! Ни за что!
Гурьев, поняв, в каком направлении станут развиваться события, незаметно вздохнул и чуть поджал губы. Ему понравилась девушка. Возможно, искушённые современники-ловеласы сочли бы её слишком уж субтильной, но Гурьев не был поклонником рубенсовских излишеств, — скорее, напротив. На узком матовом лице Ирины затаённым светом сияли густо-карие медовые глаза в обрамлении длиннющих ресниц. А толстая коса, по-учительски уложенная короной на голове, делала Ирину вовсе не старше, наоборот — ещё моложе.
— У меня нет тетради, Ирина Павловна, — Гурьев поднялся. — Извините, пожалуйста. Разрешите, я просто так послушаю?
— Нет, — твёрдо ответила Ирина, пытаясь смотреть ему на лоб, а не в глаза. Какой лоб, пронеслось у неё в голове. Какой ужас, что я делаю такое?! О чём это я?! — Если у вас нет тетради, прошу вас выйти и впредь ко мне на урок без тетради не являться.
Ирина ожидала чего угодно — крика, возмущённых воплей, даже оскорблений. Но только не вот такой улыбки. Такая вот улыбка, подумала Ирина. Что же такое я натворила?!. Это продолжалось не дольше секунды, и улыбка — всё равно улыбка, это же надо, подумать только! — сделалась вполне дежурной. Кто-то из девочек, вскочив, протянул ему тетрадь, но Гурьев отверг помощь отстраняюще-успокаивающим жестом. И, не говоря больше ни слова, кивнул и спокойно направился к двери.
— Ирина Павловна, — плотная, коротко стриженая девушка по имени Зина, староста группы, с грохотом выскочила из-за парты, едва лишь дверь за Гурьевым тихо защёлкнулась. — Вы зачем так, Ирина Павловна?! Это же Гур! Он же…
— Он никогда ничего не пишет, — громко и ворчливо сказали с «камчатки». — У него голова, как дом советов. Ну, вы и учудили, Ирина Павловна!
— Сядь ты, Зинка, — услышала Ирина другой голос, на этот раз со стороны окна. — Гур сам разберётся.
Всё было как-то не так. Не в ту сторону. Неправильно. Нет, ни о каком нарушении дисциплины и речи не шло. Группа вела себя необычайно, удивительно спокойно. Просто Ирина мгновенно ощутила стену между собой и ребятами. Стена эта была пока в некотором смысле прозрачной, но явно могла стать бесповоротно непроницаемой от одного-единственного слова. Этого… молодого человека, которого она… выгнала? Нет. Он сам ушёл. Решил, что так будет верно, и ушёл. Ирина поняла, что нечаянно — нечаянно ли? — нарушила какой-то неписаный школьный закон и что ей это нарушение простили только условно. До тех пор, пока этот самый Гур не поставит в этой истории точку.
