«Спасибо, Солнечный Воин. Доброй охоты!» Ощутив встречную волну тепла от беркута, Гурьев открыл глаза, и зрение вернулось в обычный режим.
Улыбнувшись и сев на кровати, Гурьев встряхнулся. Рранкар был первым. Самым первым, с которым Гурьев научился вот так — «разговаривать». Птица. Птица — глупое слово. Птах. Пернатый бог, безраздельный властелин высоты и чистого неба. Конечно, это не было разговором, людским разговором при помощи слов. Обмен мыслями-картинками. Образами. Так было очень, очень легко. Гурьев никогда не подчинял беркута своей воле, как и другую живность, только «просил». И не было случая, чтобы птах не выполнил просьбу друга. Чего бы это ему ни стоило. Когда-то Рранкар был единственным надёжным средством «мгновенной» связи — да и то лишь в том случае, когда находился рядом с человеком, с которым Гурьеву требовалось войти в контакт. А теперь — техника. Почему-то мы доверяем технике значительно больше, чем живым существам. Чем людям. Чем самим себе.
Пора было отчитываться перед «начальством». На этот раз все детали операции и вопросы прикрытия находились в компетенции Городецкого, и начальством поэтому числился Сан Саныч. Ну, во всяком случае, по форме. Гурьева никогда не интересовали иерархические формальности. Потому что оба они — и Городецкий, и он сам, как, впрочем, и все остальные, — прекрасно знали, кто главный и в чём.
Гурьев поднялся, достал из чемодана плоскую коробочку из чёрной литой пластмассы с тумблером, кожаный чехол с «комбинатором» — так назывался на их внутреннем жаргоне довольно устрашающий гибрид пассатижей, ножниц по металлу, лезвий, пилочек, отвёрток и бог знает чего ещё (результат сотрудничества Базы, Ладягина, с его неистощимыми выдумками, и златоустовских сталеваров) — и приступил к священнодействию. Через десять минут всё было готово.
Люкс с телефоном, подумал Гурьев. Как приятно быть молодым, здоровым и богатым. Куда приятнее, чем лагерной пылью. Ничего. Ничего. Это ведь ещё не конец, не так ли? Всё только начинается.
Он снял трубку, накрутил на диске номер коммутатора:
— Барышня, Москву, пожалуйста. Три — тридцать — пять.
— Соединяю.
В динамике несколько раз щёлкнуло, — ох, связь, связь, удержал Гурьев рвущийся наружу вздох, — и потом знакомый голос бодро произнёс:
— Дежурный Веденеев. Слушаю вас.
Гурьев перекинул тумблер на коробочке. Теперь в наушниках у тех, кто захотел бы подслушать беседу Гурьева с Москвой, звучал разговор, никакого отношения ни к Гурьеву, ни к его делам не имеющий.
Теперь в наушниках у тех, кто захотел бы подслушать беседу Гурьева с Москвой, звучал разговор, никакого отношения ни к Гурьеву, ни к его делам не имеющий. Шесть транзисторов, новомодных английских штучек, и два реле. Питание — от напряжения телефонной линии.
— Здорово, Василий. Царёв. Давай мне секретаря, я соскучился.
— Слушаюсь, Яков Кириллыч, — совсем весело отозвался Веденеев. — Узнал Вас! Как там погода? Небось отличная?
— Угадал. Загораю.
— Везёт же Вам, — почти натурально изображая голосом чёрную зависть, вздохнул Веденеев.
Ещё один, на этот раз — только один, щелчок.
— У аппарата.
— Здорово, секретарь.
— И тебе исполать, Гур, — проворчал Городецкий. — Как доехал, бродяга?
— Нормально. Только что обозрел объект. Завтра с утра залезу туда ножками, камушки потрогаю ручками. Дорога наверх — редкое нечто, однако.
— Ну, нашим воздушным шарикам плохая дорога — семечки. Ещё что?
— Пока ничего. Завтра отзвонюсь по результатам.
— Завадскую вербанул?
— Ты такой большой начальник, секретарь, — усмехнулся Гурьев, — но такой глупый, просто прелесть. Разве нужно таких людей вербовать? Два слова, полвзгляда.
— Ну-ну, полечи меня, учитель. Всё?
— Нет, не всё. Найди мне человечка. Лопатин Сергей Валерьянович, десятого года рождения, взяли в составе КБ Лифшица.
— Опять баба?!
— Варяг, не бузи. Какая разница?
— Зачем он тебе?
— Пригодится.
— Я не могу ГУЛАГ распустить по твоей просьбе. Ты знаешь.
— Найди его, Варяг.
— Я попробую. Теперь всё?
— Вроде всё пока.
— Добро. Загорай-купайся, сил набирайся. Как погода?
— Высший класс. Веденеев даст подробную сводку. У тебя?
— Осень в Москве, учитель. Равняется судьбе. Ничего я завернул, да?
— Ох, секретарь, — Гурьев вздохнул.
— До связи, Гур.
— До связи, Варяг.
Гурьев аккуратно положил трубку на рычаг и посмотрел на умолкнувший телефон. Тащить с собой в Сталиноморск аппарат «Касатки» не стоило — пока никаких особенных и частых переговоров не предвиделось, начнутся работы — тогда. Пока ещё слишком громоздкая штуковина. Ну, да не до жиру. Ладно. И так достаточно демаскирующих факторов. Интересно, как долго мне удастся бутафорить хотя бы вот по такому, сокращённому и урезанному донельзя, варианту?
Гурьев разобрал конструкцию, убрал «шалтай-болтая» в деревянную массивную коробку с папиросами, которую выставил на столик у кровати, телефонный шнур закинул на одёжный шкаф. Хочешь что-нибудь спрятать — положи на виду.
А схожу-ка я, в самом деле, окунусь, подумал Гурьев, и посмотрел на часы. Половина второго, для солнечных ванн поздновато, а вот для морских — пожалуй, в самый раз. Он переоделся — лёгкие льняные брюки, рубашка с воротником «апаш», навыпуск, сандалии на босу ногу, мягкая полотняная кепка.
Экипировка курортного бонвивана тщательно готовилась ещё в Москве. Нож — как и некоторые другие убойные детали повседневной формы, способные вызвать у неподготовленного индивидуума состояние коматозного изумления — он уложил в чемодан, снабдив закрытые замки нехитрыми метками, демаскирующими любые попытки вторжения. Оставил Гурьев только хронометр и браслет, с которыми никогда не расставался.
К своим противникам, или, как предпочитал именовать таковых сам Гурьев, спарринг-партнёрам, он относился без всякого пиетета. Они не были дороги ему даже как память, но это никак не мешало Гурьеву соблюдать необходимые, кое-кому казавшиеся иногда излишними, меры предосторожности. Помимо всего прочего, это способствовало поддержанию организма в тонусе постоянной готовности. Спарринг-партнёры, не отличаясь ни умом, ни сообразительностью, имелись, однако, в удручающих количествах, для которого наиболее адекватным эпитетом являлось избитое словечко «тьма», причём как в прямом, так и в переносно-метафорическом значении. Кладбищенская серьёзность и непоколебимое самомнение спарринг-партнёров служили Гурьеву и Городецкому незаменимым подспорьем. Если бы не это, жить при свете яркого солнца социалистической действительности сделалось бы, наверное, совсем тошнотно.
Заперев номер и разместив контрольную нитку на замочной скважине двери, Гурьев покинул гостиницу.
Сталиноморск. 28 августа 1940
На берег, забитый отдыхающими — трудящимися и не очень — со всех концов Союза, Гурьев даже не собирался. Километра два западнее песчаная полоса упиралась в нагромождение камней, которое протянулось на расстояние, едва ли не превосходящее длину самого большого благоустроенного пляжа на этой части побережья. Песок там практически отсутствовал, только камни и галька, отполированные прибоем и прогретые солнцем. Огромные валуны и глыбы песчаника и известняка образовывали множество крошечных бухточек, полностью изолированных от чужого глаза и друг от друга. Перейти из одной в другую можно было лишь по узкой галечной кромке — или переплыть.
