— Стоп-машина, дядь Лёш. Дальше можешь не распространяться. Дальше я сам знаю. Это в каком году тебя на пенсию выставили?
— В тридцать шестом. А откуда ты грамотный такой?
— А у меня друзья такие. И сам я сообразительный.
— Ого.
— Да, дядь Лёш. Так вышло. Лучше про Арона Крупнера мне пару слов шепни, если можешь.
— Про Арона? — улыбнулся сыщик. — Про Арона могу. Крупнер — мужик серьёзный. По молодости давал перцу, с жиганами да контрабандистами, а потом ушёл от этого дела. Сначала сам рыбачил, потом артель… При НЭПе неплохо шли у него дела. И новый ветер он в момент определил, откуда дует. Из артели своей колхоз сварганил. Ну, ты ж понимаешь, колхоз у Крупнера — одно название, что колхоз. Серьёзное хозяйство, крепкое. Борька — весь в отца. Ну, да перемелется — мука будет.
— Чего вздыхаешь, дядь Лёш?
— Да вот, ходит слух, что колхозы укрупнять собираются. И рыбацкие тоже. Правда это, нет? Не знаешь?
— Правда. Только не укрупнять — реорганизовывать.
— Ну, хоть горшком назови. Нет, Арон в большой колхоз не пойдёт. Не таков Арон Крупнер.
— Ясно, — Гурьев повернулся так, чтобы Кошёлкин не видел его глаз.
— А что у тебя с ним за дело?
— Дядька Арон за свой участок фронта отвечает, я — за свой. И ты — за свой, дядь Лёш.
— Ну, — крутанул шеей Кошёлкин, — не иначе, как ты на всех трёх его девках жениться пообещал. Чтоб Арона пристегнуть?! Удивил ты меня, Яков Кириллыч. Ей-богу, удивил. Как же ты к нему в свои-то пролез?
— Это службишка, не служба.
— Это ты другому кому-нибудь расскажешь, не мне, — усмехнулся сыщик. — Ну, добро. Ты что думаешь делать-то, Яков Кириллыч?
— Я думаю, мне следует с Ферзём встретиться.
— Это ж не решение, сынок.
— Я знаю, дядь Лёш. Но другого нет пока.
— Давай я с Никанорычем потолкую. Он мужик невредный.
— Нельзя, дядь Лёш.
— Почему?!
— Смотри, дядь Лёш. Ферзь не блатарь, не форточник какой-нибудь. Он не по милицейскому ведомству проходит, а по пограничному. И почему он столько времени на плаву держится? Только ли за счёт своей легендарной удачи и былинной изворотливости? Не думаю я так. Что-то посерьёзнее стоит за всем этим. Что — предстоит нам выяснить, дядь Лёш. А стереть его… Как бы нам какого-нибудь зверя пострашнее Ферзя не поднять.
Кошёлкин молчал минуты две, то сжимая, то разжимая кулаки.
Наконец, сыщик проговорил:
— Может, и прав ты, Яков Кириллыч. Что-то и я чувствую. Что только — не могу сказать.
— Ладно. Надо с этим всем переночевать ещё. С гостями непрошеными знаешь, что делать. Сейчас Денис будет — вдвоём, надеюсь, справитесь.
— Яков Кириллыч.
— Да?
— А Денису — может, тоже ствол выдать?
— А вот это — точно плохая идея, — улыбнулся Гурьев. — Канонада нам без надобности. Тихо и незаметно, дядь Лёш. Тихо и незаметно.
* * *
Гурьев вышел из дома, выкатил мотоцикл. Только сейчас дошли руки посмотреть, всё ли в порядке. После осмотра убедился — транспортники своё дело знают туго. Он любил этот мотоцикл — подарок Полозова, доставленный через Испанию в тридцать девятом. Великий Князь Андорры Константин Первый, улыбнулся он. Английский мотоцикл с четырёхтактным двигателем, работавшим, благодаря ладягинскому устранителю трения и антидетонационному компенсатору, практически бесшумно. Бак был полный. Он легко перенёс тело в седло и выехал со двора.
Работы в крепости шли своим чередом и его личного присутствия не требовали. До завоза спецоборудования ещё было довольно далеко, и Гурьев, получив отчёт, задерживаться не стал — поехал домой. Поужинали всей компанией — Макарова, Кошёлкин, Денис, Даша и он — но как-то скованно. Обменивались дежурными фразами, каждый думал о своём — близком, но всё же своём. После ужина Гурьев обошёл периметр, но никаких подозрительных вещей или личностей не обнаружил. Сна не было ни в одном глазу. Он вернулся к себе и достал из сейфа документацию на корабль. Однако тишина и покой продолжались недолго — Даша постучалась к нему:
— Можно? Не помешаю?
— Что ты, — он убрал толстенную папку под кровать, поднялся, отодвинул Даше стул, усадил. — Выше нос, дивушко. Всё будет, как у нас говорят, в цвет.
— У нас — это где?
— У нас — это у нас.
— Гур…
— Что?
— А ты Сталина видел?
Ближняя Дача Сталина. 2 мая 1939
Очухался, старый дурак, яростно подумал Гурьев, наклоняясь к Сталину. Глаза, глаза — мутные, нехорошие глаза. Как я успел… Власика пора убирать к такой-то матери, совсем мозги пропил. Что ж ты творишь, а?!
Взгляд Сталина сделался осмысленным, обрёл чёткость. Гурьев продолжал смотреть ему прямо в глаза, пока короткие рыжеватые ресницы не дрогнули, опускаясь. Сталин отвернул голову, приподнял заросший щетиной подбородок, спросил тихо, но ровно и жёстко, нормальным своим голосом:
— Что это было? — и повторил: — Что было?
— Инсульт это называется, если не знаешь. Кровоизлияние в мозг. Ты меня видишь? Слышишь?
— Вижу. Слышу. Не ори на товарища Сталина. Не ори.
— Да я, в общем-то, тихо разговариваю, — удивился Гурьев.
— Тихо, да. Не разговариваешь — орёшь. На товарища Сталина орёшь. Испугался, да?
— Да. Да, испугался. За тебя испугался. Я тебе сколько раз говорил: не пей столько. Не жри столько. Иголки мои работают, когда ты работаешь. Если ты Богу душу отдашь — я тебе её назад не вколочу. Я не Бог и даже не зам его по товарищу Сталину. Понимаешь ты это или нет?! Ты нас осиротить хочешь? Столько сил вложено — хочешь весь проект похерить, псу под хвост отправить? Хочешь?
— Опять орёшь, — вздохнул Сталин.
Понимаешь ты это или нет?! Ты нас осиротить хочешь? Столько сил вложено — хочешь весь проект похерить, псу под хвост отправить? Хочешь?
— Опять орёшь, — вздохнул Сталин. — Снова орёшь. У меня голова болит.
— Я знаю, что болит. Ты мне живой нужен, дорогой великий вождь трудящихся всего мира, любимый и родной товарищ Сталин. Понимаешь?
— Понимаю. Нужен тебе Сталин — вот и сидишь тут, нотации читаешь. Тыкаешь. Нервный какой, молодой — а нервы уже никуда. Кто тебя позвал? Птичка твоя?
— А если и птичка?
— Хорошая птица, умная, — снова вздохнул Сталин. — И смотрит — совершенно как человек, только не говорит. И людей не боится — совсем. Чудно, — Сталин посмотрел на Гурьева, медленно повозил головой по подушке: — Злишься. Нервничаешь. Что, не справитесь без меня? Не сдюжите?
— Повернись, спину обколю.
— Коли, коли. А орать не смей, — Сталин, кряхтя, поворачивался со спины на живот. — И тыкать не смей. Я Сталин.
— Ещё раз такой фокус выкинешь — будешь не Сталин, а трясущийся старикашка в инвалидном кресле. И никто тебе помочь не сможет. Ни я, ни врачи с лекарствами.
— Врачи — ослы. Ещё Ленин говорил: все врачи-товарищи — ослы. Всех к чёрту отправлю.
— Развоевался.
— Не тычь, сказал.
— Не злись, сказал. Да, мы без тебя ничего не сделаем. А ты без нас — державу просрёшь. Никто, кроме тебя, эту хевру не удержит. Стоит тебе кулак разжать — пустят всё под откос, раздадут за бесценок, за тряпки, помадки, машинки. От Гитлера — за Енисей побегут, а то, что останется, америкашкам раздадут с япошками. Ничего не умеют — только водку жрать да баб драть, да и то — не как люди, как шелудивые псы. Так что ты погоди ещё на тот свет торопиться. Погоди.
— А он есть? Тот свет?
— Не знаю. Я другое знаю: это бесы тебя путают. Путают и пугают. Ты очень умно поступил тогда, что на уговоры Бокия не поддался: перспективы, прогресс. Правильно. Но Бокий их столько сюда стянул — места живого нет.
