— Хранить. Как реликвию. Ты же не из этих, ты должна иметь представление о том, что такое семейная реликвия, не так ли?
— Гур, Гур, прошу тебя! Оставь, пожалуйста, этот тон, мне очень больно, что ты не понимаешь… Ты ведешь себя, как мальчик!
— Возможно. Но надеюсь, что никогда не буду вести себя, как обделавшееся со страху быдло, — Гурьев кинул патроны в раскрытый чемодан.
Кровь бросилась Ирине в лицо. Она прижала ладони к щекам:
— Боже, что ты говоришь…
Но Гурьева уже невозможно было остановить — он даже не говорил, а тихо рычал:
— Право владеть оружием — такое же неотъемлемое право свободного человека, как есть, пить и дышать.
Если власть запрещает гражданам иметь оружие — значит, она, власть, злоумышляет против граждан, которым призвана служить. Кому в рабоче-крестьянском государстве дарована привилегия владеть оружием? Крестьянам? Черта с два крестьянам. Рабочим, может быть? Ишь, чего захотели, ихое дело — стоять к топке поближе, загребать побольше, кидать поглубже и отдыхать, пока летит. Только «слуги народа» ходят с браунингами в карманах, только охрана их с наганами и винтовками, пушками и пулеметами, танками да самолетами, — цыть, пся крев, черная кость! Мы наш, мы новый, — Он перевел дух. — Я сам себе оружие, мне не нужны огнестрельные протезы, чтобы защитить себя и тех, кто мне дорог, — и тебя в том числе. Меня не зажмешь так легко, как работягу на фабрике или крестьянина на земле, я такой могу вставить фитиль с дымом и копотью, что никому не покажется мало, — он вдруг прокрутил револьвер за скобу спускового крючка с такой скоростью, что тот превратился в сверкающий диск; и, остановив это жуткое вращение, невероятным, словно за миллион раз отработанным до полного автоматизма, движением асунул оружие сзади под пиджак, за брючный ремень. — Чёрт, девочка моя, прости, я же сказал — я не в форме и не в настроении. Но всё равно — каким же мусором у тебя набита голова, просто с ума сойти.
— Я боюсь тебя. Такого — ужасно боюсь. Ты чудовищные вещи говоришь… Я не знаю, как это назвать!
— Никак не называй. Нашли мы с тобой тему для бесед, тоже мне. Пойдем лучше, перекусим.
— Гур!
— Я уже скоро восемнадцать лет Гур. И я больше не хочу пережевывать политическую жвачку. Потому что я… Чёрт, зайчишка, действительно довольно. Давай не будем ссориться. Я просто обещаю тебе, что когда-нибудь мы обязательно всё обсудим.
— Всё?
— Всё.
— Слово?
— Да.
— Хорошо. Тогда идем ужинать.
* * *
Вернувшись в Москву, Гурьев, проводил Ирину и целый день бродил один по городу. И вернулся домой лишь под вечер. Когда он вошел в комнату, мама сидела за швейной машинкой в круге света, отбрасываемого настольной лампой. Повернувшись на звук его шагов, она облегченно улыбнулась и, убрав со лба волосы, отложила шитьё:
— Гур, это ты, слава Богу! Я уже начала волноваться.
— Я в порядке, мамулечка.
Она внимательно всмотрелась в его лицо, и вновь в глазах её плеснулось беспокойство:
— Нет. Что с тобой?
— Ты только не волнуйся. Это имя — Полозов Константин Иванович…
Мама поднялась стремительно, не дав Гурьеву закончить фразу и оттолкнув столик со швейной машинкой так, что тот ударился о стену:
— Ты… Боже, он что — жив?!? Ты… ты видел его?!?
— Да. Он остался в живых вместе с еще пятью матросами, был в плену. Он узнал меня, когда я в книжках копался, на набережной, помнишь, — это у канала Грибоедова.
— Как раньше.
— Да. Совершенно как раньше. Он… Сказал, что я очень похож на отца.
— Это правда, — мама снова опустилась на стул, закрыла глаза ладонью. — Он… Он что-нибудь…
— Он передал браслет. И «наган».
— Браслет? Ах, этот… Погибаю, но не сдаюсь, — мама попыталась улыбнуться дрожащими губами.
И «наган».
— Браслет? Ах, этот… Погибаю, но не сдаюсь, — мама попыталась улыбнуться дрожащими губами. — Погибаю, но не сдаюсь, да, они были такими — и Кир, и Котя, и Воленька Коломенцев. Неужели он жив? Неужели?
— Коломенцев? Это второй папин друг?
— Они даже за мной ухаживали втроём. Ну, в шутку, они же всё понимали. Гур, подожди, — мама подняла голову, — ты сказал — «наган»?
— Да. За тренировочный поход. Наградной, я его прекрасно помню, и ты сама мне рассказывала.
— Да, да, я помню, помню тоже. Где… они?
Он выложил ей на колени браслет из кармана и вытянул из-за спины револьвер. Мама покачала головой:
— Вот уж не думала, что ты такой дурачок еще у меня. Разве можно ходить по городу с пистолетом?
— Это не пистолет. Это револьвер. Он даже не заряжен. И это говоришь ты, жена русского морского офицера?!
— Я думала, Нисиро окончательно выколотил из твоей головы романтические бредни. Оказывается, даже ему, с его чудовищным терпением, это не под силу. Что уж тогда говорить обо мне, — Она вздохнула и осторожно взяла в руки «наган». — Я скажу тебе, Гур. Возможно, тебе это не понравится, но я скажу. Ты такой же, как твой отец. Но Кир, когда мы встретились, был уже по-настоящему взрослым. И ему это не понравилось бы. А дедушка назвал бы это просто — «фигли-мигли». У нас в семье никогда не жаловали дешёвку.
— Ты не понимаешь. Это — Оружие Отца. Слышишь, мама?!
— Пожалуйста. Но не нужно нарываться на неприятности. Ничего не говори сейчас, но сделай выводы. Я не так уж часто прошу тебя о чём-то.
Гурьев вдруг улыбнулся, шагнул к маме и, наклонившись, поцеловал ее в лоб:
— Хорошо, мама Ока, я буду снова правильный. Очень скоро.
— Он рассказывал еще что-нибудь?
— Нет. Почти ничего. Важного, я имею ввиду. Сказал только, что у него процесс в легких.
— О, Господи!
— Я сказал, чтобы он написал тебе.
— Мы должны пригласить его.
— Я уже сделал это, не беспокойся.
— Он такой был трогательный, со своей бородой, которая едва росла. Я дразнила его ешиботником, он страшно обижался. Господи, Гур, неужели это все было когда-то?! А как ему удалось сохранить… что от Кира… Ты не спросил?
— Мне кажется, что я не имею на это права. Если ты захочешь, спросишь его сама. Мама Ока, с тобой все хорошо?
— Да, да… Просто… Ты уходишь?
— Нет. Сейчас мне нужно побыть с Нисиро-о-сэнсэем, ладно? И я возьму оружие с собой.
— Ладно, ладно. Только будь осторожен. Пожалуйста.
Мама Ока — так он называл её, когда был совсем маленьким.
Когда Кир был жив.
Гурьев пробыл в комнате учителя едва не до полуночи. Мишима молча выслушал его рассказ, катая в кулаке два тяжёлых бронзовых шара размером чуть поменьше, чем шары для малого бильярда. Потом попросил:
— Ты принес его сюда? Дай мне посмотреть на него.
Гурьев протянул ему «наган»:
— Почему ты никогда не учил меня стрелять?
— Стрелять из лука гораздо сложнее.
Совместить это и это, — Мишима дотронулся до целика и мушки, — и выбрать то, во что ты хочешь попасть. Это не искусство. Искусство — попасть стрелой. Пуля не боится дождя и ветра, и всё делает сама. Другое дело — стрела. Лук — искусство. А это? Нет, это не оружие. Этим можно научить управлять даже обезьяну. Это просто такая штука, чтобы убивать. Оружие не должно быть таким. Ты не согласен?
— Возможно, ты прав, сэнсэй. Но — как, по-твоему, выглядит сегодня воин с луком и дайшо [103] среди такси и трамваев?
— Ты знаешь — я не люблю города. Особенно этот. Здесь очень трудно воспитать настоящего воина.
— Не ты ли учил меня, что воин должен быть воином в любом месте? Абсолютно в любом?
