— Скажешь, кто таков, или скамейкой тебя огреть?!
— Я подробностей рассказать тебе не могу, дядь Лёш. А своего ты во мне и без подробностей распознал. Зачем же тебе в нюансы погружаться?
— Это верно, — задумчиво сказал Кошёлкин. Он вернулся, сел снова за стол, выложил руки, сцепленные в замок, на скатерть. — Это ты верно заметил, Яков Кириллыч. Вот только не пойму я, откуда ты взялся? Не должно бы тебя быть, такого. Молод ты больно. Если б ты мой ровесник был, ну, моложе чуть, я б так не удивился. Уж больно ты зелен, для своего-то. Но свой, свой, тут уж ничего не попишешь, — и Кошёлкин улыбнулся отчаянно-молодо, показав жёлтые и ровные, целые, совершенно не стариковские зубы.
— Ну, тогда давай, дядь Лёш, побеседуем, пока хозяйка не вернулась да меня взашей не попёрла.
Он знал: никакой хозяйкой и не пахнет тут. Всё он знал.
— Нету у меня хозяйки, — нахмурился Кошёлкин. — И не было. Не болтай, будто нету глаз у тебя!
— А что ж ты, никогда и не предлагал ей руку и сердце, дядь Лёш? — оскалился в улыбке Гурьев. — Молодо-зелено, маменькой не велено. Это же всё давно позади, разве нет?
— Мадам Кошёлкина, — усмехнулся старик. — Каково звучит, а? Заслушаешься.
— Это же ерунда всё, — тихо сказал Гурьев. — Особенно теперь.
— А тебе что за дело?!
— А мне всё это так в глаза лезет, дядь Лёш, — Гурьев вздохнул. — Я отвожу, отвожу, а оно — лезет и лезет, проклятое.
— Тяжело тебе живётся, Яков Кириллыч, — криво усмехнулся старик. — Ты-то чего не остепенишься?
— Беда в том, дядь Лёш, — те, кто за нами бегают, нам сто лет не нужны. А те, без кого мы дышать не можем, в нашу сторону и не смотрят.
— Это кто ж такая, что в твою сторону не смотрит?! — удивился Кошёлкин. — Королева, что ли?!
— Почти угадал ты, дядь Лёш, — восково улыбнулся Гурьев. — Вот видишь, какие мы с тобой, — братья по несчастью, можно сказать. Так что давай друг за друга держаться.
Так что давай друг за друга держаться. Авось удержимся, спина к спине, отобьёмся. А?
— Давай, излагай своё дело, учитель, — усмешка тронула тонкие губы Кошёлкина. — Раз пошла такая пьянка.
— Не знаешь ты, что за шпана тут куролесит?
— Шпана?! — безмерно удивился Кошёлкин. — Какая шпана?!
Гурьев обрисовал сюжет — коротко, в несколько предложений.
— Вон как, — Кошёлкин поскрёб переносицу. — Я тебе так скажу, сынок. Это — ерунда какая-то. По описанию твоему — Свинцов это, с сявками своими. А Свинцов — он у Ферзя на коротком поводке. Таком коротком, что без Ферзя шагу ступить не рискнёт. Понимаешь?
— А кто это ещё такой?!
— Неужто не слыхал?!
— Не слыхал, — покаянно вздохнул Гурьев. — Откуда мне в таких мелких делах разбираться, дядь Лёш? Ты же сам сказал — высоко.
— Контрабанда это. Серьёзная. А Чердынцев — видать, здорово ему дорожку перешёл. Про него-то ты точно слыхал.
О, да, подумал Гурьев. Про него — более, чем достаточно.
— И что?
— Эх. Что?! Ферзь это, вот что. Без меня завелась тут эта падаль.
— При тебе не завелась бы, — не то спросил, не то констатировал Гурьев.
— Отож, — Кошёлкин кивнул утвердительно. — Послушай-ка, сынок. А можно, я тебя спрошу кое-что?
— Конечно, дядь Лёш.
— А ведь тебе этот Ферзь — на один зуб. Скажешь, нет?
— Знаешь, дядь Лёш, — задумчиво проговорил Гурьев. — Я тебе так вот попробую объяснить. У строителей пирамид была такая интересная привычка — ловушки для будущих гробокопателей оставлять. Ну, например: поставят тумбочку посередине хода, а на тумбочке — золотая фигурка с полпудика весом. Стоит он, весь из себя такой, прямо в руки так и просится, — бери, не хочу. Ты его хвать — а он, оказывается, на педальке хитрой стоял. Отпустил воришка педальку — и поехали из стен жернова, да и осталось от нашего воришки одно мокрое место. Вот этот Ферзь, сдаётся мне, и есть такая фигурка. Даже имечко — вполне.
— Ишь, чего навыдумывали, поганцы, — усмехнулся Кошёлкин. — И на кого же такой капкан поставлен? Не на тебя ли?
— Не именно на меня. Но стоит — и часа своего дожидается. Так, вообще.
— И как же народ умудрялся пирамиды-то обчищать? Ведь умудрялся? А?
— Так ведь голь — она на выдумки хитра, дядь Лёш. Есть несколько трюков. Например, придержать площадку-педальку рукой. Или — золотую фигурку убрать, свинцовую — поставить. Раз — раз.
— Так это ж заранее надо знать — и куда ставить, и свинца сколько взвесить. Нет?
— Да, — согласился Гурьев и улыбнулся. — А ты мне на что, дядь Лёш?
— Ишь, какой. Понятно.
— Это хорошо, что понятно.
— Понятно, понятно. Ну, видимо, придётся вспомнить мне молодые годы. Посиди, — бросил он Гурьеву и вышел.
Снова появился Кошёлкин через несколько минут — собранный, одетый в габардиновый костюм, в мягких парусиновых туфлях, косоворотке.
Сев за стол, спросил:
— Оружие-то есть у тебя, Яков Кириллыч?
— А у тебя, дядь Лёш?
Кошёлкин достал «Браунинг №2», подтолкнул Гурьеву. Гурьев улыбнулся едва заметно, под удивлённо взлетевшими бровями Кошёлкина разобрал пистолет, посмотрел в ствол через казённик, собрал, вставил обойму и толкнул «Браунинг» обратно Кошёлкину:
— Если бы ты знал, дядь Лёш, как я рад, что ты есть. А не страшно ствол в доме держать, по нынешним-то временам?
— Я своё отбоялся, — пригладил седины Кошёлкин. — Бери, если надо. Я обойдусь.
— Нет. Это я обойдусь. Довольно легко обойдусь, дядь Лёш. Не сомневайся.
— Ты героя-то из себя не строй, — сыщик насупился. — Ферзь — это тебе не босота какая, это серьёзно.
— А ты сам-то, дядь Лёш, — среагировать успеешь?
Кошёлкин опять его обрадовал, — да так, что Гурьев не счёл нужным сдержать улыбки, глядя в чёрный бездонный зрачок ствола: скорость, с которой сыщик управился с пистолетом, сделала бы честь любому из оперативников угрозыска раза в три помоложе Кошёлкина. Гурьев отвёл ладонью ствол оружия:
— Ух, дядь Лёш. Здорово.
— Так-то, — торжествующе проворчал Кошёлкин, пряча «Браунинг». — А ты думал, я всё пропил уже? Может, возьмёшь всё-таки? Молодой ты, жить тебе ещё да жить, а Ферзь — это тебе не шпана подзаборная.
— Ну, ладно, ладно, дядь Лёш, — примирительно сказал Гурьев. — Раз уж ты так настаиваешь.
Кошёлкин не выдержал — отпрянул, и отвёл взгляд от ствола, что уставился ему в лицо из руки Гурьева. И по тому, как поплыли у сыщика глаза, как задёргались мелко-мелко нижние веки, понял Гурьев, что скорость его старик совершенно правильно оценил. Не знанием — чутьём. Гурьев кивнул, подтверждая. И протянул оружие Кошёлкину, — теперь рукояткой вперёд:
— Извини, дядь Лёш.
Кошёлкин взял пистолет осторожно, словно это была граната с выдернутой чекой. Осмотрел внимательно, со всех сторон, пожевал губами задумчиво. Очень задумчиво. Очень.
Возвращая Гурьеву оружие, сыщик вздохнул:
— Значит, всё ж таки правильно я угадал. Не должно тебя быть. А уж ствола такого — так и вовсе.
— Ты, в общем, правильно угадал, дядь Лёш, — кивнул Гурьев, убирая пистолет в кобуру скрытого ношения за поясом. — Ну, почти правильно.
— Где ж это такие чудеса творят?
— У нас, дядь Лёш. В России.
— Вот так, значит.
— Вот так, — не стал отпираться Гурьев. — А что значков да буковок на нём нет, — так просто не время ещё. А придёт время — поставим и буковки. Я тебе его не сватаю, потому как на освоение и пристрелку время требуется, а его у нас нет.
