— Дорогая вещь, — опять покосился на коньяк Шульгин. — Ну, поехали.
Они чокнулись и выпили.
— Я не стеснён в средствах, не волнуйся, — Гурьев отправил в рот «гвардейский пыж» — два ломтика сыра, а между ними — кружок лимона без шкурки, и Шульгин, крякнув, ловко собезьянничал.
— А где машинка? — завертел головой Шульгин. — Ну, которая деньги печатает, — И видя — Гурьев не собирается отвечать, сменил тему: — А что это за закуска такая хитрая?
— Имени покойного императора Николая Второго, Денис.
— Ага, — немного удивился Шульгин. — Ну, между первой и второй… За что пьём?
— Со свиданьицем, — Гурьев тихонько звякнул своей рюмкой о рюмку Шульгина и медленно выпил.
Денис, напротив, залпом опрокинул в себя напиток и полез пальцами за очередным «пыжом»:
— А ничего, крепкий! Посуда уж вот только мелковата.
— Тепло? — поинтересовался Гурьев.
— Тепло? — поинтересовался Гурьев.
— После пятой поглядим, — уклонился от прямого ответа Шульгин, набивая рот закуской. — Ты надолго к нам?
— Увидим, — Гурьев быстро изготовил новую порцию закуски и отправил это себе в рот. — Полагаю, да.
— Это хорошо.
— Чему ты так рад, боцман? Думаешь, тебе со мной легко будет?
— А я и не хочу, чтобы легко. Я хочу, чтоб весело было. А с тобой, Кириллыч, видно: уж чего-чего, а вот соскучиться — ну, никак не получится.
— Наблюдательный, — Гурьев облокотился на стол. — Стихами разговариваешь. Но уж очень быстрый ты, Денис. Это мне не подходит.
— Есть самый малый вперёд, — наклонил голову Шульгин. — А чего ждём?
— Мы не ждём, Денис. Мы работаем и готовимся.
— Не понял.
— Это потому, что торопишься. Ты не торопись. Ты наблюдай и думай.
— А Маслаков?
Ага, мы вернулись к нашим баранам, подумал Гурьев. Он снова налил коньяк Денису и себе:
— Маслаков, Маслаков. Что это ты так на него бросаешься?
— Да уж больно здоровый он гад, Кириллыч. И скользкий, не ухватишь!
— Денис.
— Что — «Денис»!? Тебе… Знаешь, что он тут вытворяет? Врагов народа разоблачает! Без роздыху… Су… Бл… Твою… Ну, в общем, — Шульгин яростно почесался. — Я бы эту падлу своими руками, — он поднёс ладони к лицу и посмотрел на них со злостью. — Только коротки у меня руки-то. Я понимаю, что ты от мамкиной титьки сам давно оторвался, просто предупреждаю. На всякий случай.
— Чувствуется, серьёзно он тебя допёк.
— Да всех он загребал, всех!
— Ясно, ясно, — Гурьев усмехнулся. — Ты писать умеешь?
— Чего?!
— Грамоту знаешь, спрашиваю?!
— Ну?!
— Ну и написал бы, куда следует. Клин клином, как говорится.
Рука Шульгина замерла на полдороги к рюмке. Он уставился на Гурьева:
— Ты чё, Кириллыч? Грёбнулся, что ли? Ты за кого меня держишь-то?
— Ты волну не поднимай, боцман, ты лучше пей.
— Не-е-ет, ты погоди, погоди!
— Да нечего мне годить, Денис, -Гурьева улыбнулся и прищурился. — Как хныкать, так вы тут как тут, пожалуйста. А как сделать что-нибудь, так в кусты? Потому всякие подонки уселись вам на шею и ножки свесили.
Шульгин крякнул и опустил голову. Гурьев молчал, наблюдая. Наконец Денис поднял лицо и хмуро посмотрел ему в глаза:
— Нехорошо говоришь, Кириллыч. Неправильно. Доброе дело надо чистыми руками делать!
— А если чистыми не получается?
— Вешайся, — убеждённо сказал Шульгин, схватил рюмку в кулак и одним махом влил в себя её содержимое. Громко поставив рюмку на стол, снова глянул на Гурьева: — А проверять меня вот так не надо, Кириллыч. Я те не мальчонка с грязным пузом. Проверяльщик ещё туда же… сопляк! Извини, конечно.
Проверяльщик ещё туда же… сопляк! Извини, конечно.
— Крут ты, Денис Андреич, — Гурьев усмехнулся и поднял свою рюмку, — но я не в обиде. Давай ещё разок вздрогнем. За добрые дела чистыми руками.
— Годится, — оттаивая, буркнул Шульгин.
Они выпили. Гурьев почувствовал, что Шульгин не опьянел, а как-то отмяк чуть-чуть. Гурьев знал об этом чувстве — когда мир вдруг кажется добрее, вовсе не будучи таковым, умел его видеть, хотя сам не испытывал: на него спиртное не действовало вообще никак — в принципе. Мог пить его, как воду, и, по необходимости, изображать — натурально, как всё изображал, бутафоря — любую степень опьянения. Он разлил по рюмкам остатки коньяка:
— Давай, боцман, кое-что проясним. Во-первых, ты меня по всем статьям устраиваешь, кроме одной: терпения у тебя — ни на грош, поэтому не обессудь — буду тебя воспитывать. Во-вторых, мне не до Маслакова. Пока.
— Он и твой теперь, не думай.
— Пускай, — легко согласился Гурьев. — Но это совершенно не значит, что я буду с ним воевать. Я хочу, чтобы вы с ним сами воевали. А моё дело — оперативное и стратегическое прикрытие. И я очень хочу, чтобы ты одну важную вещь себе уяснил, Денис: я могу справиться с Маслаковым. Но я не буду этого делать. Это должны будете сделать вы. Сами. Ну, а если он мне начнёт мешать работать — разберёмся, боцман, не дрейфь.
— Что значит — «тебе мешать», «разберёмся»? Как это, интересно, ты собираешься с ним… разобраться? Он же член бюро горкома! А нам как прикажешь с ним воевать?!
— Жил такой еврейский царь очень давно, Соломон, может, слышал? Так он говорил, что неприятности надо переживать по мере их поступления. Чем мы и станем заниматься. Не возражаешь?
— Ну, добре, — Шульгин потряс головой. — Я, конечно, разгрызу со временем твои загадки, Кириллыч…
— Не сомневаюсь, — усмехнулся Гурьев. — А пока ты не приступил к этому захватывающему дух процессу, расскажи мне оперативную обстановочку, как ты её себе представляешь.
— Так ты лучше спрашивай, Кириллыч.
— Да? Хорошо. Давай тогда с Дарьи начнём.
— Всё ж таки… Ох, Кириллыч!
— Допёк ты меня своими инсинуациями, Денис, — нахмурился Гурьев.
— Чем?!
— Ничем. Любовь у меня с другой, а спать я стану с третьей, пятой и десятой. И с двадцатой. Так, что у тебя в глазах полное северное сияние наступит. Понял?
— Ну.
— А Дарья — алмаз, какой тут у вас непонятным совершенно мне образом произрос, и заниматься я с ней стану очень по-настоящему. Пока бриллиант не получится. А там будет видно, как прорежется, так прорежется. Уж всякой шпане и соплякам она точно не достанется, это я тебе обещаю.
— Это она и без тебя сможет, — пренебрежительно махнул рукой Шульгин. — Я хоть и малограмотный, а не дурак. Ты это… Вполне! Да и понимаю, чем она тебе глянулась. Девка характерная, яркая, соплякам не чета и не ровня.
Кажется, не ошибся я в тебе, боцман, с радостным удивлением подумал Гурьев. И приподнял брови:
— Не ровня, говоришь? А вот с этого места поподробнее, пожалуйста.
Шульгин смотрел на него недоумённо.
Да ведь не может он ничего знать, подумал Гурьев. Если кто и знает что-то, так уж не он наверняка. Ой, моряк, что ж ты так долго плаваешь-то. Ну, доберусь я до тебя, так тряхну — не обрадуешься.
— Не ровня — и всё! А что это значит — не спрашивай, — Шульгин засопел. — Я так кругло, как у тебя получается, не умею.
— Это ничего, боцман, — Гурьев усмехнулся. — Как говорили древние, умному — достаточно. Ты Чердынцева знаешь?
— Знаю, — кивнул Денис. — На моих глазах, можно сказать, вырос. Он всегда морем бредил, в гардемарины ушёл, как вот взяли его туда.
— Что значит — «взяли»? — «удивился» Гурьев затем, чтобы подогреть у Шульгина интерес к подробностям.
— Ох, Кириллыч. Это тоже — такая история! Мишка из казаков, вообще-то. Сиротой совсем по малолетству остался, его к себе Беклемишев, кавторанг Беклемишев, что седьмой береговой батареей в Севастополе командовал, усыновил, можно сказать.
