Троица, лавируя между столиками, приближалась. Приближалась нагло, нехорошо — уронив пару стульев, задевая гостей. Даша стала покрываться гневным румянцем, а Гурьев продолжал делать вид, что полностью увлечён процессом поглощения пищи. Они остановились, и старший спросил насмешливо:
— Кто это тут на нашем месте расселся?
Гурьев не спеша отложил вилку и нож, потянул салфетку, тщательно промокнул губы. И только после этого поднял на подошедших взгляд.
Тот, что задал свой хамский по форме и сути вопрос, дёрнулся, присел как-то в сторону, и перегнулся в пояснице. Всхлип, вырвавшийся из его лёгких, похожий на предсмертный взвой висельника, кажется, был слышен всем вокруг. Двое других, вжав головы в плечи, застыли — бело-синие, как покойники, с трясущимися руками, коленками, боясь сделать лишнее движение.
— Прости, Светлый Барин, — хрипло и тихо сказал старший из троицы и склонился ещё ниже. — Обознался. Пойдём мы.
Немного помолчав, словно раздумывая, Гурьев почти неслышно осведомился:
— А я отпускал?
— Нет, Светлый Барин, — с готовностью откликнулся бандит. — Отпусти, Светлый Барин. Обознался. Прости, Христа ради. Нету меня. Уже нету. Вот, как Бог свят, — он, не разгибаясь и по-прежнему уставясь в пол, несколько раз истово перекрестился. — Видишь, крест на мне. Отпусти, Христа ради, Светлый Барин.
Гурьев чуть качнулся на стуле, кивнул. И громко щёлкнул в воздухе пальцами. Официант, ненамного меньше перепуганный, чем бандиты, возник около столика:
— Пожалуйте-с.
— Девушку с бутылкой ситро — вон туда, — Гурьев показал направление. — Помещение очистить, закрыть. Вопросы?
— Сделаем-с, — официант попятился, увлекая за собой изумлённую до полного ступора девушку.
— Взяли стульчики. Сели, — Гурьев оборотился теперь к бандитам.
Этот голос, подумала Даша. Этот голос. Голос, от которого вырастают крылья. Или — вот так, как сейчас — замерзает воздух и всё живое. И неживое — даже камни. Как там говорят — стынет кровь в жилах? Надо услышать этот голос, чтобы понять, как возможно такое. Что такое возможно вообще. Да, теперь я знаю. Теперь знаю — возможно…
Бандиты подчинились без звука — расселись чуть не в метре от стола, поджав икры под сиденья, глядя в пол.
— Хорошо, — кивнул Гурьев. — Я кто?
— Светлый Барин, — тут же отозвался «старшина».
— А ты кто?
— Я вор, Светлый Барин.
— Кто послал?
— Ферзь, Светлый Барин. Прости.
— А Ферзь — кто? Вор?
— Нет, Светлый Барин. Он легавым был, Светлый Барин. А теперь — деловой. Прости, Светлый Барин.
— Почему ты пришёл?
— Я не знал, Светлый Барин. Отпусти, век буду Бога молить за твою доброту, Светлый Барин. Отпусти, Христа ради.
Гурьев опять покачался на стуле, подвигал бровями, как будто сомневаясь — казнить или миловать. Вздохнул:
— А у хозяина места вопросов к тебе нет?
Вор быстро вытряхнул карманы и шипнул, как спущенное колесо, на спутников. На столе выросла горка мятых и свёрнутых разноцветных бумажек.
— Всё, пустой я, Светлый Барин, — искательно наклоняя голову, сказал бандит. — Не серчай, Светлый Барин, не серчай. Не знали мы. Не знали.
— Иди, — разрешил Гурьев. — Иди. Ещё раз увижу тебя — когда-нибудь — убью. Понял?
— За что, Светлый Барин? Не сделал же я ничего. Обознался. На фантики позарился, есть грех, воровской. За что же жизни лишать?
— Я голоден, — Гурьев улыбнулся. — Я очень голоден. Брысь.
Несколько секунд посмотрев на дверь кафе, за которой скрылась троица, Гурьев перетёк в вертикальное положение и направился к Даше. Молча протянул девушке руку, отвёл обратно за их столик, отодвинул стул, усадил, — всё так, будто ничего и не произошло. Всё и выглядело так, будто ничего не произошло — посуда на столе не тронута, деньги исчезли. Разве только в кафе сделалось пустовато и тихо. Видя, как Гурьев, словно так и надо, взялся снова за великолепную рыбу — Рыбу, — Даша потрясённо прошептала:
— Гур… Мамочки, мамочки, Гур… Мамочки, какой же ты страшный. Какой же ты на самом деле страшный, Гур… Ужас. Ужас.
— Ты что, дивушко? — он расстроенно отложил прибор и отодвинул от себя тарелку. — Испугалась?
— Гур. Разве можно пугать людей — вот так?!?
— Людей — не стоит, — со вздохом согласился Гурьев. — Да, ты права. Людей — не стоит. А вот тени — тени должны знать своё место. И то, что тени меня боятся — это мне, в общем, нравится. Это неплохо. — Гурьев вдруг поймал себя на том, что только что — как и в последние пару лет, иногда, всё чаще — у него явственно проскользнули какие-то совершенно сталинские интонации, и расстроился ещё больше. — Ну, а с людьми… С людьми бывает сложно, это да. Но ведь танк — он всегда страшный, правда? Даже если танк — наш.
— Гур, ты что?! При чём тут… танк?! Ты же — человек!
— Какой же я человек, дивушко? — удивился Гурьев. — Я — танк. Уже очень давно. Сухопутный дредноут. И морской тоже, — добавил он с усмешкой.
Даша не приняла — ни шутки, ни тона. Гурьев увидел, как по лицу девушки градом покатились слёзы:
— Нет. Нет.
Нет. Не смей. Ты не танк, — Даша изо всех сил уцепилась обеими руками за его руку, тряхнула — раз, другой, словно хотела разбудить. — Ты не танк! Ты человек! Ты мой друг — и ты человек! Я тебя люблю, Гур. И Рэйчел. И все. Все! Ты не можешь быть танком, Гур! Ведь я же так тебя люблю!..
* * *
— Ыыыыэээттта хххтооо?!? — задыхаясь от быстрого бега, спросил один из «шестёрок», тараща на старшего седые от ужаса глаза.
— С-с-с-ве-ве-ветлы-лыййй Ба-бари-и-и-иннн, — странно заикаясь и стуча зубами, провыл «старшой», сползая спиной по штакетнику какого-то забора. — Уууоооойй…
— Тот?!? Ааааа…
Вор бешено закрестился, забормотал:
— Прикатит… На зону прикатит… Терпил, фрайеров, фашистов [88] в шарашку забирать… По зоне хряпает… Чё не по его… Мусоров — пополам, саблей… Воров — пополам, саблей… Сабля-то — из руки растёт… Ууууооо… Ферзь, сука рваная… Гнида страшная… Попишу [89] , попишу, чушка вонючая, во что вмазал, вмазал во что… Уоооааай… Шнифты [90] !!! Шнифты видал?!?
Сталиноморск. 13 сентября 1940
На двери ресторана висела табличка «Спецобслуживание». Гурьев постучал. За стеклом возникла напряжённая физиономия швейцара, который отрицательно затряс головой и раздражённо потыкал пальцем в табличку. Гурьев кивнул и улыбнулся так, что швейцар, сначала побелев и отпрянув, завозился лихорадочно с запором. Мгновение спустя дверь распахнулась, и Гурьев шагнул внутрь.
Этот новый сладостный стиль хозяев жизни, подумал Гурьев, охватывая взглядом пространство ресторанного зала и привычно фиксируя расположение дверей и проходов. Этот стремительно вошедший в моду ампир эпохи позднего Репрессанса, с его тяжёлыми бордовыми присборенными шторами на окнах, безвкусной лепниной, обильно уснащённой символами безвозвратно ушедшей пролетарской эстетики, всеми этими звёздами, колосьями, молотками, серпами… И так органично смотрится в этих гипсовых складках всякая мутная накипь — все эти завмаги, завхозы, завклубом, завтрестом, завпотребсоюзом, замначальники милиции, вторые секретари и зампредисполкома. Зав, зав. Гав, гав. Коммунисты. Комиссары. Не в будёновках — в «сталинках» и картузах, похожих на фуражки комсостава. Армия любителей жизни. Какие уж теперь будёновки… И, как кокетливый фестончик на самой вершине этого душистого букета, — Ферзь, с его заграничной помадой и тушью для бровей и ресниц, сумочками и туфлями из крокодиловой кожи, «Коко Шанель», шерстяными и коверкотовыми отрезами, шёлковым бельём и фильдеперсовыми чулочками для толстоногих и толстозадых матрон и таких же толстоногих и толстозадых любовниц. И кокаином, наверняка. Нет ничего плохого в буржуазности, усмехнулся он мысленно. Я не против, я за. Только зачем было устраивать такую кровавую баню, перебив пол-России? Чтобы сидеть здесь теперь вот так? Только не говорите, что вы заслужили это в честной схватке. Не было никакой честной схватки. Вы всё это украли. Сбольшевиздили. А теперь — всё вернётся на место. Потому что я уже здесь. Не так, иначе — но вернётся на место. Потому что всё всегда возвращается. Возвращается вечером ветер на круги своя. Возвращается боль, потому что ей некуда деться. Господи. Рэйчел. Откуда это в моей голове?!
