— Даша. Даша Чердынцева. А вы, всё-таки — кто? Вы ведь не флотский, загар у вас — не такой…
Это очень хорошо, Даша, подумал Гурьев совершенно спокойно. Это замечательно. И то, что ты Даша. И то, что Чердынцева. Не Мария не Иванова и не кто-нибудь ещё. Это очень хорошо. Очень. Дивно. Чудно. Прелестно. Восхитительно. Интересно, я что-нибудь — когда-нибудь — пойму?!
В личном деле Чердынцева не было никаких фотографий, кроме уставного снимка самого капитан-лейтенанта, — совершенно обыкновенного, такого, какими украшают кадровики десятки тысяч личных дел красноармейцев и командиров по всей стране. О дочери в личном деле сведений содержалось и вовсе на полстроки — правда, Гурьев отметил: имя хорошее, настоящее, «несовременное». Вот и всё, подумал он. Конец маскировки, вся бутафория — псу под хвост. Проклятье. Как такое могло получиться?!
— Я учитель, — Гурьев вздохнул. — Литературы.
— Не рассказывайте, раз нельзя, — невзирая на полотенце, Даша исхитрилась пожать плечами. Она почти совсем успокоилась — удивительно быстро, и её больше не колотила нервная дрожь.
Она почти совсем успокоилась — удивительно быстро, и её больше не колотила нервная дрожь. Ах, молодость, молодость, подумал Гурьев. Есть всё-таки хоть какие-то преимущества. — Вам же нельзя. Я понимаю.
И опять посмотрела, — нет, вовсе не на хронометр и не на браслет. На два — Даша не знала, как правильно они называются, — предмета, висевших у Гурьева на шее на длинных цепочках. Один — из металла, похоже, серебряный, и ещё один, поменьше — из неизвестного Даше светлого камня. Гурьев отрефлексировал её взгляд:
— Ну да, — подтвердил он, придавая голосу необходимые беспечные модуляции. — Нельзя. Я только что приехал. Сегодня. Замечательный у вас город. Зелёный, солнечный, тихий — просто прелесть. А осназ — это что такое?
— Не смейте таким тоном со мной разговаривать, — сказала девушка, и глаза её сверкнули так, что Гурьев весь подобрался. — Я не певичка из кафешантана, а мой папа — капитан боевого корабля. Так что я знаю, что такое осназ. Понятно?!
Вот оно, решил Гурьев, вот оно. Как же это?! Не бывает такого. Не бывает, и всё!
— Извини, пожалуйста, — он вздохнул. — Конечно, я тоже знаю, что такое осназ. И ещё много чего знаю. И я не стану никогда больше разговаривать с тобой, как с певичкой из кафешантана. Никогда. Обещаю. Честное слово. Простишь меня?
— Прощу, — кивнула Даша. — Только если слово держать будете.
— Буду, — без всякого лукавства подтвердил Гурьев. — Но я действительно работаю в школе. А самбо — это хобби.
— Это не самбо, — очень спокойно и тихо возразила девушка. — Такого самбо не существует. Вы обещали.
— На самом деле это именно самбо, — резко, словно кнутом, стеганул голосом Гурьев. Не хватало мне ещё тебе историю создания универсальной боевой системы докладывать и свою выдающуюся роль в её разработке и развитии, усмехнулся он мысленно. — Но ты права: на соревнованиях по самбо такого не показывают. И не будут показывать. Никогда. Я доходчиво излагаю? — И тотчас же, микшируя угрожающие нотки, улыбнулся: — Как считаешь, получится из меня учитель?
— Наверное, — Даша не очень неуверенно и с некоторой как будто опаской опять пожала плечами. — А где вы работать будете?
— В Первой школе.
— А я там учусь, — вдруг улыбнулась Даша. Улыбка была такая, что Гурьева едва не опрокинуло — мгновенная, неожиданная и разящая, как ночной выстрел в лицо. — Десятый «Б». Правда? У нас в школе?
Он кивнул, стараясь смотреть куда-нибудь поверх головы девушки. Лихорадочно пытаясь понять, на кого она так удивительно, невероятно похожа. Похожа до такой степени — Гурьев готов был поклясться: эти глаза, эту мимику, моторику — он уже где-то видел. Где? Когда? И не мог никак вспомнить, — он, с его феноменальной от рождения, а потом развитой годами специальных упражнений зрительной памятью. Он даже испытал нечто, отдалённо напоминающее раздражение. Очень уж некстати оказалась внезапная «амнезия». Ну, а совпадение времени и места — просто не лезло ни в какие ворота. А тут ещё — такая улыбка.
— Правда. Значит, отец — капитан корабля. А это случайно не военная тайна?
— Нет. Капитан-лейтенант Чердынцев, эскадренный миноносец «Неистовый», — она так гордо это сказала, и так вскинула подбородок, — Гурьева проняло до самой печёнки.
Капитан-лейтенант Чердынцев, эскадренный миноносец «Неистовый», — она так гордо это сказала, и так вскинула подбородок, — Гурьева проняло до самой печёнки. — Типа «Дерзкий». Который после «Новика» строили, того, балтийского, знаете?
— Знаю, — Гурьев сдержанно кивнул. Ну, надо же. — Он где, дома сейчас?
— Нет. Он… на работе. Мы с ним вдвоём, моя мама умерла, когда я родилась. Ну, просто, чтобы вы не боялись спрашивать. Я её даже не помню.
— Ясно. Что это за публика такая была? Может, расскажешь?
Он всё ещё надеялся, что это обычная история — хулиганы к девушке прицепились. Уже знал: это не так, но всё-таки — теплилась ещё надежда, крошечная совсем.
— Я их так, в лицо видела, некоторых. И… этого тоже. Только я с такими не вожусь.
А вот это даже я понимаю, подумал Гурьев.
— Вы ведь его не убили? — вдруг тихо спросила Даша.
— Нет, — отрезал Гурьев. А если да, подумал он, то что — будем вызвать милицию, составлять протокол и садиться в ДОПР? И почему мне так настойчиво мстится, что я напрасно не вышиб этой твари мозги на песок?! И небрежно махнул рукой: — Оклемается к вечеру. Далеко нам до места вашей с отцом постоянной дислокации топать?
— Не очень. Это на Морской, — после паузы произнесла Даша, снова посмотрев Гурьеву в глаза. Голос её прерывался от едва сдерживаемых слёз, но всё-таки второй раз она не заплакала.
— Ну, иди вперёд, я за тобой, — он чуть отступил, войдя в воду по щиколотку. — Типа «Дерзкий», значит.
— Мне косу заплести надо, — словно извиняясь, сказала девушка. — Что же я, такая растрёпанная, пойду?
Верно, подумал Гурьев. Косу заплести просто необходимо. А для этого придётся полотенце-то снять. Он вздохнул и демонстративно развернулся на сто восемьдесят градусов. И секунду спустя услышал Дашин голос:
— Можете смотреть, если хотите. Мне не жалко.
Гурьев едва сдержался, чтобы и в самом деле не обернуться. Не то, чтобы ему очень хотелось на неё посмотреть. Вот на её лицо он хотел бы посмотреть. В глаза, опять. Это — да. Это — вот точно.
Две минуты прошли в полном молчании. По доносившимся до него звукам Гурьев понял: туалет закончен, и полотенце находится опять на положенном месте. Он повернулся, улыбнулся, как ни в чём не бывало, и подбородком указал — подтвердил — направление.
Они двинулись. Отпустив девушку на несколько шагов, он смотрел, как идёт она по кромке воды. Да на кого же она так похожа, чёрт подери?! Эти глаза, этот взгляд. Волосы. Где, где я это уже видел? Работай давай. Качай, качай [12] быстрей. Он вздохнул и буркнул:
— Одна просьба.
— Я знаю, — Даша живо обернулась и кивнула. — Я никому не скажу, вы не переживайте. Эта шпана только может проболтаться, а я — могила. Я же понимаю.
Что ты там понимаешь, почти рассердился Гурьев, что можешь ты понимать, прелестное дитя природы, растущее на черноморских скалах?! О-о…
— Всё равно вы на учителя не похожи.
