На следующий день он совершенно по-новому взглянул на Эйрис.
— Если ты приходишь, чтобы проводить меня,- сказал он, «набрасывая первое кольцо», как говорили в Фаранге,- то не трать времени. Я выучил дорогу!
Несмех рассчитывал, что девушка что-то ответит, но та просто уступила место впереди. Молча.
Несмех шел уверенно. Уже на второй день он составил схему поворотов. Он был строителем, а потому мог представить здание по грубому рисунку или даже по колонкам чисел.
Сейчас же он попросту «видел» их путь.
Когда они пришли, Эйрис произнесла свое обычное:
— Иди, трудись! — но по ее тону Несмех понял, что память его оценена и одобрена.
В этот день произошло еще одно событие. Несмех увидел, как действует их «охрана». И понял, кстати, почему не замечал этого раньше. Его взгляд упал на часового мгновением раньше, чем тот заметил опасность. За миг до этого туземец сидел на корточках, и короткий лук висел за его спиной. А теперь он уже стоял и провожал взглядом пущенную в гущу листвы стрелу. Несмех не видел, в кого или во что попала стрела и попала ли. Но туземец — видел. И, удовлетворенный, снова опустился на корточки и застыл.
Все это заняло не больше времени, чем потребовалось сердцу Несмеха, чтобы ударить трижды.
Вечером того же дня Несмех спросил Эйрис о власти над Четырьмя.
— Кто сказал тебе об этом? — В голосе девушки зазвенела тетива.
— Чок! — признался Несмех, почти испуганный ее тоном.
— Что еще сказал Чок?
— Пламя, земля, вода и ветер! — ответил Несмех.- Вот Четверо, породившие Вечное Лоно! Признаюсь, я мало что понял из этого. А больше он ничего не сказал. Добавил только, что чтит тебя и считает, что ты одна должна отвечать на мои вопросы.
Добавил только, что чтит тебя и считает, что ты одна должна отвечать на мои вопросы. Прости его, Эйрис, если он сказал лишнее! Он еще юн!
— Юные умирают чаще,- пробормотала Эйрис.
Несмех видел, что она задумалась. И ждал.
— Воля Направляющего Судьбы! — наконец сказала она.- Этой ночью я приду к тебе!
Несмех окинул ее взглядом — от светлой макушки до маленьких босых ног — и понял, что девушка желанна ему. Больше, чем желанна.
Невольно Несмех коснулся лоскута ткани, обертывающего его голову, а потом посмотрел на того же цвета лоскут, прикрывающий маленькие груди.
Голубые глаза Эйрис потемнели и сузились: она угадала его мысли. Но миг спустя на ее губах появилась усмешка. Она взмахнула рукой, так быстро, что Несмех не успел заметить движения, и резко ударила его ладонью. Не больно, но в глазах у юноши потемнело, а когда способность видеть вернулась, Эйрис исчезла.
Как бы там ни было, но если Эйрис сказала, что придет,- значит, придет. Несмех не сомневался в этом и решил, что не сомкнет глаз, ожидая ее прихода. Однако ж едва он вытянулся на своем узком жестком ложе, усталость взяла свое. Веки его отяжелели. Он сам не заметил, как закрыл глаза и провалился в сон.
— Большой! Оу! Большой!
Несмех с трудом выбирался из сновидений. Волны моря Зур еще раскачивали его лодку. Обеими руками он цеплялся за скользкие борта. Соленая вода текла по его груди и спине…
Он действительно был мокрым. От пота. Во рту пересохло, и сердце яростно колотилось в груди…
— Большой! Оу! — пропел голос, возникающий из темноты.
Несмех хотел поднять руку, но рука не повиновалась. Не только рука — юноша не мог повернуть голову, не мог даже — закрыть глаза, хотя не видел ровно ничего.
Крохотный желтый шарик вспыхнул на расстоянии локтя от его лица. Маленький, не больше виноградины шарик в воздухе, и света его хватало лишь на то, чтобы Несмех видел верхнюю часть лица Эйрис: лоб, глаза, прямую, почти от бровей, линию носа.
— Не шевелись, Большой! Не шевелись! Только — слушай!
И замолчала.
Сначала Несмех не понял, о чем говорит девушка. Но минуту спустя сообразил, что слышит великое множество звуков, остававшихся до сей поры незаметными. Самым громким было собственное дыхание, затем — удары сердца и движение крови внутри тела. Затем — звуки тела: похрипывание, бульканье, свист, скрипы, шорохи… Слышал он и дыхание Эйрис, удары ее сердца, совсем тихие. Слышал звуки джунглей, Вечного Лона, мириады звуков, совершенно отчетливых, объемных, словно все они рождались здесь, в пещере. Но при этом он мог почти точно определить расстояние до каждого из них. Еще был плеск и шорох речной воды, сотней локтей ниже пола его пещеры. И потрескивание остывающих камней. И шепот лапок бегущей по стене ящерицы. Он слышал бормотание подземного ключа неподалеку и царапанье песчинок, влекомых водой, стачивающей мягкий минерал. Целую вечность слушал Несмех. Юноша понимал окружающее так ясно, как будто глядел на мир сверху в солнечный полдень. И он сразу заметил, как из тысячи звуков выделился Голос. Умом юноша мог предположить, что Голос принадлежит Эйрис, но большей своей частью Голос принадлежал самому миру звуков, единому, как воздух. Голос рождался в этом мире, и слова, в которые он облекался, не были словами Эйрис.
— Четыре основы у Познаваемого, Большой,- приходило из темноты.- Твердь. Струя. Ветер. Пламя. Все исходит от них. Все приходит к ним. Четырежды сочетаются они, образуя Вечное Лоно: Твердь — с Пламенем, Пламя — с Ветром, Ветер — с Потоком, а Поток — с Твердью.
Так завершается Круг.
Рожденный подобен одному из Четырех. Один из Четырех преобладает в нем. Ты, рожденный, ты — Твердь. Твердь от Тверди. Я, бодрствующая во тьме,- Пламя. Одно лишь Вечное Лоно включает все. Но властвующий над Четырьмя — сильнее Вечного Лона! Властвующий — от закона Девяти, созданного Направляющим Судьбы для прозревших малое. Властвующим был Благородный Учитель! Немногие — рядом с ним. Из живущих — Натро, Слушающий, Кион-Сторож.
Ты, Большой,- Твердь. И разум твой — камень. Твой рок — познать суть свою, чтобы утвердиться. Тогда я, пламя, дам тебе силу, чтобы распасться и воспарить. Я порождаю в тебе вожделение и обрекаю на боль. Я сотрясаю тебя изнутри и выжигаю нечистое, чтоб стал ты, черный камень, тем, что сияет изнутри и режет бивень хармшарка [6] . Я поведу тебя путем твоей сути потому, что ты — мой! Страшись!
Огонек погас. Несмех услышал шаги, подобные грому, а потом тьма рассеялась, и наступило утро.
Харрок
«Он был подобен мягкому береговому камню, иноземец. Огонь Солнца изгнал лишнее из его тела и ума, и он пил Знание, как сухая земля пьет воду дождя. Там, где крошка ребенок из Народа послушно следовал каждому прикосновению, он стоял, как стена из гладких камней, или катился, как сорвавшийся с кручи валун — без пути и без удержу. Он был труднейшим из тех, кого я обращала на Путь. И он радовал мое сердце: истинный вызов — благословение богов! Так говорил Благородный Учитель, чья неизменная чистая кровь течет в моих жилах. Так учил меня тот, кто дал мне тайное имя — Харрок, Возжигающая Камень. Он был мой, этот чужеземец, и я полюбила его так, чтобы умереть за него. Или убить его, если совершит недостойное.
Он, камень, сразу принял жизнь камня и его движение. Резец его отсекал лишнее, бурав пронзал слабое, хотя зеленые глаза блуждали, как опьяневшие от весны головки цветов пурпурницы.
Я поймала ниточку его сути, но ум его был как расстроенная ситра: говорил, когда следовало слушать, и молчал, когда следовало говорить. Его прошлое не давало ему правильно поставить ногу. Мне хотелось убить его память! Он был таким тяжелым! И таким наивным, что даже сила Страха не могла разбудить его. Его можно было убить — он бы не испугался! Я ставила его на край пропасти, как ставила моих мальчишек: чтоб смотрели и преодолевали себя. Ему нечего было преодолевать: он не боялся. Толкни я — он, не сопротивляясь, полетел бы вниз и разбился. Он был слаб так же, как и упрям. Я, Харрок, знаю: заглянуть вниз важнее, чем не упасть. Но не для него! Он был истинной Твердью, иноземец! И он был, уже был соединением тех руд, тех металлов, из которых куется меч. Я лишь убрала лишнее, отточила его и закалила своей кровью. Потому что не было иного пути, чтобы из куска Пищи для Вечного Лона сделать Черного охотника, Прозревающего Малое. За неполные два года…»
