— Помилуйте, достойный инвертор! Кто же пьет такую отраву?
— Измельчал поэт… — Он повернулся к Эри и сообщил: — В мою эпоху бытовало мнение, что всякий литератор должен пить, ибо реальность страшна, и, отражая ее без спиртного, можно тронуться умом. И пили… как пили, девочка!.. и романисты, и критики, и стихотворцы… до полного, можно сказать, изумления! Ну, что было, то прошло… — Вздохнув, он посмотрел на Парагвая. — Скажи-ка мне, акын, кроме стишат в три строчки, ты что-нибудь еще ваяешь? Оды, поэмы, касыды, рондо? Как у тебя с сонетами и триолетами? Балладу можешь изобразить? Или хотя бы басню?
Парагвай растерянно улыбнулся:
— Оды? Сонеты? Я о таком не слышал, дем инвертор. Я хоккеист.
— А остальные слышали? О поэзии трубадуров, гекзаметре и белом стихе? О константном ритме и амфибрахии? — Он обвел взглядом сидевших в зале. — Нет? Кажется, нет. Все сплошь танкисты и хоккеисты…
— Это высокое искусство, дем Дакар, высокое и изысканное, — возразил Парагвай, пожирая взглядом голые коленки Эри. — Вы не какой-то подданный «Хика-Фруктов» или «Мясного Картеля», вы член интеллектуальной элиты и, вероятно, знаете, что воплощение образа в трех строках — нелегкая задача. Творишь часами, сутками, терзаешься, страдаешь, потом… потом внезапно исторгается, как крик души…
— Часами, говоришь? И даже сутками? Ну, сейчас тебе будет крик… с пылу, с жару… — Он призадумался на секунду и молвил:
Ни в допинг, ни по бабам…
Откуда вдруг такая лень?
Нет ни шиша в карманцах…
— О! — Парагвай восхищенно захлопал ресницами.
Творишь часами, сутками, терзаешься, страдаешь, потом… потом внезапно исторгается, как крик души…
— Часами, говоришь? И даже сутками? Ну, сейчас тебе будет крик… с пылу, с жару… — Он призадумался на секунду и молвил:
Ни в допинг, ни по бабам…
Откуда вдруг такая лень?
Нет ни шиша в карманцах…
— О! — Парагвай восхищенно захлопал ресницами. — Не знал, что вы и в нашем деле мастер! И какой! Гений импровизации! Великолепно! Потрясающе!
— Не стоит преувеличивать, — буркнул он. — Не Гомер.
— Гомер? Кто такой Гомер?
— Мой школьный приятель. — Он кивнул Эри и поднялся. — Приятно было познакомиться, дем Парагвай. До встречи! Ваше счастье, что я не убиваю по пятницам.
Эри резво вскочила, хлопнула Парагвая по спине, шепнула: «Шкура манки… Жду!» — и потянула своего мужчину к выходу. Шагая по ступенькам, они слышали выкрики, нарастающий шум и топот, затем наступила тишина, и чей-то хриплый голос рявкнул:
Когда темно,
В подлесок не ходи.
Убьют!
— Отправить бы их всех на Колыму или на лесоповал, — мечтательно произнес он. — Интеллектуальная элита! Мудаки херовы…
Из личного опыта и книг, философских трудов, исторических хроник и сочинений он давно усвоил, что природа человеческая неизменна. Менялись эпохи и обстоятельства, прогресс то двигался вперед, то замирал на долгие века, свершались великие открытия, гибли и возникали народы, цивилизации, религиозные культы, но люди в общем и целом всегда оставались людьми. И было среди них всякой твари по паре: энтузиасты и мечтатели вроде Мадейры, бойцы, подобные Криту-Охотнику, пустые болтуны, считавшие себя элитой, трудяги, гении, лентяи, искатели правды, мерзкие ублюдки и души, что жаждали, как Эри, лишь любви и верности. Такой была его жена… Более мягкая и временами робкая, уступчивая и пугавшаяся резких слов, совсем непохожая обличьем на Эри… Но тяга к любви роднила их, то бескорыстное стремление помочь, отдать, окутать лаской, которое делает женщину женщиной.
Они двигались среди толпы, заполнившей Тоннель, медленно пробираясь к выходу. Резкий яркий свет, мелькание огней, тут и там — голографические завесы со странными картинами, смех и выкрики, гул людских голосов, бесчисленные лица в масках и без масок, раскрашенные тела, непривычные запахи… Океан, в котором можно утонуть, если б не ладошка Эри на плече…
— Что-то ты мрачен, Дакар, — сказала она. — Ревнуешь к Парагваю?
— Скользкий тип, — заметил он, не отвечая на вопрос. — Не отдавай ему одалиску. Стихи у него паршивые, Гомера не читал и вообще…
Внезапно огни ослепительно вспыхнули, погасли и снова зажглись. Толпа замерла; людское круговращение разом остановилось, точно оледеневшие вдруг водные потоки, смолкли голоса, шелест одежд, шарканье ног, и в наступившей тишине раздался Голос. Жуткий, грохочущий, ревущий:
— Локальный конфликт в Бирюзовом секторе, стволы тридцать пятый и тридцать шестой! Не приближаться, очистить зону конфликта! Населению соседних стволов: не покидайте патменты, сохраняйте спокойствие! Служба Охраны ОБР контролирует ситуацию! — И опять — так, что зазвенело в ушах: — Локальный конфликт в Бирюзовом секторе, стволы тридцать пятый и тридцать шестой! Не приближаться, очистить…
— Это что такое? — в недоумении произнес он.
— Чеченцы напали или…
Но рев толпы, хлынувшей к эскалаторам, заглушил его голос.
Глава 10
Крит
Национальные и особенно расовые различия в гораздо меньшей степени доступны нивелирующему воздействию, чем спектр религиозных, исторических и культурных традиций. Естественное слияние рас и народов в единое целое является слишком длительным; иначе говоря, у нас нет времени для этого плавного эволюционного процесса. Одна из задач Метаморфозы заключается в том, чтобы произвести слияние быстро и эффективно, опираясь на достижения медицины и генетики.
Не следует, однако, забывать и о другом способе решения проблемы — полной ликвидации черной и желтой рас с помощью генетического оружия с избирательным воздействием. Не исключается, что это наилучший вариант.
«Меморандум» Поля Брессона,
Доктрина Пятая, Пункт Третий
В стволах ОБР я бывал, но в кабинете Конго — ни разу. Комесов он к себе не приглашает, для этого есть конура на сто четвертом ярусе, а выше — более обширное помещение, на тот случай, если надо выбить пыль из сотни подчиненных. Конуру я отлично запомнил — в ней семнадцать лет назад мне пришлось расстаться с бляхой, службой, льготами и привилегиями. Ну, зато теперь я удостоился звания легата. Временно, но сотня в день компенсирует ущерб, нанесенный моей гордости.
Устроив Пекси в конюшне у блокпоста, я предъявил гарбич обрам-охранникам, узнал, куда идти, прошел тоннелем под зоной отчуждения и спустился на шестой подземный уровень. Тут меня ждали — еще один обр в черных обертках, опять проверив мой код, пихнул меня без всяких церемоний в дверь-барабан. Она лязгнула, провернулась, и я очутился в квадратной камере. Слева — панели терминалов, справа — лифт, а между ними — стол, и за столом — достопочтенный Конго, гранд СОС в Мобургском филиале. Сидит под встроенным разрядником, и рожа у него такая, как при эвтаназии любимой одалиски.
«Плохие, значит, новости, — подумал я. — Точно, плохие! Мог бы раньше догадаться — с чего иначе Конго нарушать конспирацию и звать меня сюда, а не к посредникам в «Хика-Фрукты»? Контракт, пожалуй, разорвет…» При этой мысли я выразительно покосился на пьютерный терминал — мол, что бы ни случилось, а без монеты не уйду!
Конго тут же отреагировал, проскрипел:
— Получишь свои шесть сотен, не сомневайся! Еще аванс в две тысячи.
— Сейчас? — Не скрою, я был потрясен.
— Можно сейчас. Бери и садись!
