Попадались и стражники — исполненные важности, вышагивающие по двое или по трое, внушительно покачивая бердышами, по-уставному лежащими на плечах. У иных амазонка заметила особые нагрудные бляхи, на которых было выгравировано изображение собаки. Бублик ей говорил, что таковских следует сторониться особо — Ифигениусовы дружинники, псы Господни.
Пару раз приходилось шарахаться к заборам, стараясь уклониться от комьев грязи и навоза, разлетавшихся из-под копыт несущихся куда-то во весь опор лошадей, которых седоки с гиканьем подзадоривали плетьми…
Одно слово — метрополия!
Опытный глаз разведчицы Вольного легиона выделял то неприметно шмыгавших типчиков с бегающими глазками — высматривавших добычу карманников, то непотребных девок с бирюзовым колечком во рту, игривыми взглядами приманивавших на улицах мужиков на блуд. Ну да, ведь лупанариев в этом оплоте христианства не имелось — грех.
Так или иначе, справляясь с планом-мапой, начертанным на бересте предусмотрительным лешачком (который сам по понятным причинам не мог появиться в столице и остался ждать вестей в небольшой рощице под Клевом), и расспрашивая встречных, она добралась до Ведьминой слободки. Здесь, найдя Болотную улицу, осведомилась у сидевшего на завалинке косматого деда, как ей сыскать дом Угрюма и Родиславы-знахарки.
— Ну, считай, что нашла, — буркнул старик, недоверчиво косясь на незваную гостью. — Я и буду Угрюм…
Он как бы невзначай потянулся к посоху, и на руках его вздулись совсем не стариковские мышцы.
— Я и буду Угрюм…
Он как бы невзначай потянулся к посоху, и на руках его вздулись совсем не стариковские мышцы.
— И чего тебе, чужинка, надобно?
— Я от Бублика, — доложила Орландина, понизив голос, и вытащила из-за пазухи данный сатиренком амулет.
Свой Амулет Силы она на всякий случай оставила пареньку и теперь не жалела. Эти проверки на воротах — «звенит — не звенит…».
— Ах ты, Макошь-хранительница! — всплеснул корявыми руками старец. — Так ты та самая Ласка! Ах, пустая моя башка! Как ты через заставы прошла? Ничего там не звенело? Родислава, да иди же ты скорее — гостью жданную привечать будем!
От домика уже спешила сморщенная, как моченое яблоко, но вполне себе бодрая старушка в синем платочке.
— Гляди, мать, какую кралю к нам племяш прислал!
— Милости прошу, гостьюшка дорогая, в дом! — пригласила хозяйка.
Изба стариков была неказистой, что греха таить. Низенькая, с односкатной крышей, крытой дерном. Маленькие, затянутые пузырем и оплетенные паутиной окошки.
Слева от входной двери — грубый каменный очаг, под потолком полати. Под стенами громоздились кадки и ушаты, чуть не в центре красовался громадный, окованный ржавым железом сундук.
В красном углу вместо изображений чуров да прочих предков висело черное резное распятие незнакомого Орландине фасона.
В доме стоял тонкий и терпкий запах знахарских трав, смолы, каких-то курений.
По углам висели чистенькие, хотя и вытертые рушники, на полках — глиняная и деревянная посуда. Видать, ремесло целительницы не давало хозяевам достатка — ежели те, конечно, не были убежденными скопидомами и не прятали каждый заработанный грошик в тайную кубышку.
Родислава принесла еще теплый пирог, дед нарезал в тарелку сотового меда. На столе появилась похлебка (shchi), ржаной хлеб.
За нехитрой трапезой, расспросами о дороге и разговорами о житье-бытье Орландина внимательно изучала своих хозяев.
Бабка Родислава — среднего роста, с мелкими чертами лица, в платке, из-под которого выбивались гладкие темные с проседью волосы, с тихим воркующим голоском, зачаровывающим слушателя.
Дед Угрюм напротив — грубоватый, но вместе с тем вызывающий какую-то безотчетную симпатию. И еще что-то знакомое чудилось амазонке в нем.
Но вот жилище чем-то девушку угнетало. Было в обстановке нечто затхловатое. Какой-то убогий печальный непорядок во всем…
И еще — нигде нет ничего для хранителей очага, как это положено и у имперцев, и у прочих народов. Ни блюдечка молока, ни ломтика каравая в углу.
Тут как раз старуха схватилась за ушат, собираясь сгрести в него объедки, и тот печально треснул, рассыпавшись осколками по земляному полу.
Родислава заохала, сокрушаясь оттого, что некому проследить за порядком в дому.
— А скажи-ка, бабушка, неужто у вас в доме ларов… домовых то есть нету? У меня в Сераписе и то домовые за всей утварью домашней следят. Только не забывай им угощение оставлять, и все у тебя в исправности будет.
— Эх, внученька, — вздохнула бабка Родислава, смахнув ветхим рукавом невидимую слезу. — И у нас так было. Да вот издал князюшка наш указ: всем домовым столичным зарегистрироваться в энтой… тьфу ты, Перун-милостивец, в караульне Кукишевой, и на учет стать.
Да знак особый носить и в казну пошлину платить. А отколь у домовых деньги — им ведь и касаться до них нельзя!
Орландина пожала плечами.
Что-то подобное выдумал в свое время Атаульф Безумный, одним из своих последних указов повелевший всем, кто не мог доказать чистоту своей тевтонской крови на двенадцать поколений, выселиться в особые слободки да носить на одежде рыжие нашивки.
А поскольку доказать чистоту мало кто мог — за двенадцать колен-то, то, если бы не свергли психа, пришлось бы половине жителей мятежной Аллемании переселиться в гетто.
— Да мы бы и заплатили! — вступил в разговор дед. — Но домовые, известное дело, обидчивые — взяли да ушли… Так что… А теперь город в осаде. И все «соседушки» от навьев попрятались.
С улицы раздался стук колотушки. Кто-то решительно и нагло требовал впустить их в дом.
Угрюм выглянул в приоткрытое окошко.
— Мать Лада, оборони! — неумело перекрестился он. — Вот как раз этих из караульни и принесла нелегкая!
По тому, как поспешно он побежал отпирать, девушка догадалась, что, видать, репутация у служителей этого непонятного заведения недобрая.
В избу, пригнувшись, вошли двое — невысокий бородач в красном кафтане местного чиновника, и молодой, хотя и противный на вид монах.
— Мир вам, — бросил чиновник сквозь зубы. — Это ли дом торговца Угрюма и жены его знахарки Родиславы, кои в Ведьминой слободке обитают?
— Истинно так, — подтвердил Угрюм.
— А это кто у вас? — справился монах.
— А это племяшка моя, — торопливо бросил дед. — Приехала только что… В горах они живут, где Уж-город.
— Ну, раз племяшка… — равнодушно пожал плечами краснокафтанник. — Ты через какие ворота проходила?
Орландина ответила.
— Там искатель был? — И, видя, что девушка недопонимает, пояснил: — Ну, рамка такая.
— Было такое.
— Не звенел, не сиял? А, впрочем, что это я… Кабы что, не было б тебя здесь…
— Так чего тебе, служивый? — поинтересовался Угрюм.
— Во исполнение указа государя нашего Велимира от восьмого дня месяца травня сего года имею спросить — не привечаешь ли домовых незарегистрированных и вносишь ли плату за дружбу с нечистью? — осведомился приказной чин.
— Эх, милай… — вздохнул дед. — Нема у нас домовиков. Почитай месяц третий пошел, как нема! Как государь-то наш, чтоб его… боги оборонили, указ ентот огласил, так и не стало…
— Ежели уличу, — пробасил мытарь, — не обессудь, закон знаешь! Незарегистрированных домовых и нечисть прочую выявленную надлежит за пределы города выдворить, а самих хозяев да неплательщиков — бить батогами и сослать в деревни церковные на покаяние. Уразумел?
