А тут вдруг свалилось все сразу — от гвардейского звания до обожающего ее супруга.
Невольно позавидуешь сестре — Орланда свое положение жены наместника Сераписа восприняла с христианской кротостью — значит, так Богу угодно. Да и то сказать, Эомай — мужчина завидный…
У сестренки правда другие проблемы — хотя аббатису Кезию и убрали из сераписской обители Марии-Магдалины, но выдать имперскому суду категорически отказались — ибо Святой остров еще от августа Херония Весельчака получил привилегию судить своих священнослужителей собственным судом, если тех не брали с поличным.
А раз Кезия успела удрать, то и говорить не о чем.
Живет себе негодная блудница в Новом Иерусалиме, не тужит и козни плетет, распуская паскудные слухи о своей бывшей послушнице, нежданно-негаданно взлетевшей столь высоко.
И не попрешь ведь против — императорский эдикт, нынешним августом подтвержденный. А император не может быть неправ.
Ну да это ладно, а вот все остальное…
Вот, к примеру, мечталось Орландине разыскать их настоящих родителей — не вышло. А как теперь ей все бросить?
Хотела матушку к себе поселить — пожила Сэйра пару недель у них, да в свой небогатый домик в слободке и вернулась.
— Не привыкла я, дочка, к такой роскоши, уж как-нибудь доживу по-старому, — только грустно улыбнулась она, собирая скудные пожитки.
Все острее чуяла Орландина, что в ее внешне такой благополучной жизни что-то не так.
И теперь начинала лучше понимать тех из своих бывших товарищей-наемников, кому приваливала вдруг большая добыча на какой-нибудь из войн.
Все острее чуяла Орландина, что в ее внешне такой благополучной жизни что-то не так.
И теперь начинала лучше понимать тех из своих бывших товарищей-наемников, кому приваливала вдруг большая добыча на какой-нибудь из войн. Они сперва пытались остепениться да жить как все люди, прикупив лавчонку или трактир, а потом вдруг все бросали и возвращались обратно. К мелким войнам, когда подыхаешь за чужие деньги, к жизни на бивуаках под свист стрел да к ранней смерти — обычной для солдата.
Как-то она пожаловалась на свою непонятную тоску Смолле Смоленой. Та почему-то разозлилась и обозвала ее дурой набитой, а потом выразилась вообще нецензурно, в том смысле, что Стиру надо бы каждый год делать ей по ребенку. Тогда, мол, на глупые мысли времени не останется.
Орландина подошла к зеркалу — роскошному, стеклянному, какие только недавно научились отливать в Лютеции — первом в Империи городе по части всяких модных штучек.
Критически передернула плечами.
И без зеркала знает — лишних фунтов десять нагуляла.
От такой жизни растолстеешь.
Присев на край ложа, задумалась.
Да, определенно с ее жизнью что-то пошло не так.
А как шикарно все начиналось!
Весь первый месяц к ней в дом являлись уважаемые горожане.
Иногда с поздравлениями, иногда — с извинениями.
От местной тайной полиции, от купеческих корпораций, от магистрата и квартальных старейшин. Все поздравляли с победой, выражали преувеличенную гордость, что их землячка раскрыла злодейский заговор нечестивого Мерланиуса и помогла державе обрести наследника.
Круг центурионов родного легиона подарил ей золотой меч — знак высшего отличия для вольных воинов.
Даже от пресловутого Драко пришел человек — скромно одетый мозгляк в фальшивых драгоценностях — и сообщил, что доминус Клавдий Пизон и возглавляемые им «ночные работники» Сераписа к уважаемой Орландине никаких претензий не имеют. Ежели же у нее самой имеются какие-либо обиды, то прощеньица просим и всячески готовы возместить моральный ущерб.
Последним пожаловал посланец Аргантония — этого жалкого тартесского царька.
Толстый расфуфыренный вельможа с выкрашенной по древней моде в синий цвет бородой, он все рассыпался в извинениях, благодарил за спасение любимого племянника государя. И даже заявил, что помнит Орландину, когда та поднималась на стены. Под конец от имени Аргантония подарил шкатулку с драгоценностями да еще триста золотых солидов (четыреста пятьдесят имперских ауреусов!) в качестве компенсации за незаконный призыв в тартесское ополчение.
Весь разговор Орландина лишь презрительно кивала, вглядываясь в лицо гостя.
«Не знаю, пузанчик, видел ли ты меня, а вот тебя я точно видела…»
Она хорошо помнила, как Аргантоний со свитой частенько появлялся ввиду стен Тартесса (благоразумно не приближаясь на полет стрелы) и важно сидел на переносном троне, созерцая осажденный город. Не иначе надеялся, что от одного его вида жители откроют ворота. Этот синебородый был в числе вельмож, окружавших узурпатора.
А еще в ее памяти сохранилась картина, когда почтенный Эргион Ушбар (так звали толстяка), возглавлявший посольство Тартесса в Дельфах, требовал от жрецов заключить их с сестрой под стражу и выдать юного царя-беглеца Кара (между прочим, своего воспитанника) на суд Аргантония.
Солиды она отдала во «вдовью казну» легиона. Туда же думала пожертвовать и украшения, да муж как увидал их, прямо ахнул — среди этих побрякушек, оказывается, были и штучки древней тартесской работы, созданные по образцам времен Атлантиды.
Чуть не на коленях уговорил жену оставить цацки, и при каждом удобном случае заставлял цеплять на себя.
Хорошо хоть не требовал носить ритуальное кольцо для носа жриц тамошней богини… как ее там? Ладно, неважно.
Но все остальное — святое дело.
Словно гордость мужчины не в жене, а в том, что на ней надето! Право слово, как будто не поэт, а торгаш.
Вот на вчерашней вечеринке у Публия Трималхиона, уже месяц праздновавшего удачное избавление от уголовной ответственности за измену престолу (по слухам, стоившее банкиру чуть ли не половины его немаленького состояния), она сидела в шелковой тунике и в дурацком тартесском ожерелье, напоминающем золотой ошейник, слушала разговоры гостей про цены на вино и оливковое масло да комплименты мужчин с сально блестящими глазками. Для вида, правда, говорили — какие прекрасные стихи пишет ее муж и как они гордятся, что столь замечательный служитель муз живет в их городе.
Да, вот еще проблема — Стир. Вернее, его стихи.
Писал бы эти… элегии или гекзаметры. Ну, на худой конец — песни про пиратов и веселых девиц.
Так нет же — пробило вдруг ее муженька на сатиры с политическим подтекстом.
Взбрела ему в голову чушь несусветная. Дескать, нелады у них в державе. Оттого вся история с Арторием и Мерланиусом и стала возможной.
Писал он, конечно, без оскорбления величества и покушения на отеческих богов — в этом смысле жители аллеманских провинций выдрессированы как следует. Чувство самосохранения им еще Атаульф Клавдий Безумный привил.
Но вот все остальное…
Вот на вчерашнем пиру он, встав на стол, хотя вроде и выпил мало, прочел очередные стишки:
В Империи немного света,
Царят в ней деньги и чины.
В Империи мечта поэта —
Наесться вдоволь ветчины.
Мне за Империю не стыдно…
Дальше Орландина не помнила — тем более собравшиеся дружно зааплодировали, наперебой восхваляя творца и при этом многозначительно ухмыляясь.
Еще бы — в Сераписе каждый третий патриций и по сию пору не против, чтобы Арторий сел на александрийский трон.
В общем, с пира она ушла злая, да еще и чуть не разругавшись со Старом.
К тому ж девушку жутко злило, что весь вечер на ее законного мужа пялилась, подмигивая, эта похотливая купчиха Диана Винценгеторикс, вызывая труднопреодолимое желание запустить в нее блюдом или тарелкой.
