Рация пискнула снова. Поколебавшись, Каргин вытащил ее из-за пояса, нажал кнопку и произнес:
— Гепард-один на связи. Прием.
— Керк? — раздался полузабытый голос Кренны. — Только не говори, что ты — это не ты. Скажешь, я Ханса пристрелю. За представление ложного рапорта.
— Это не я, — ответил Каргин. — Стреляй. Одним мерзавцем меньше будет.
Бельгиец рассмеялся. Смех у него был отрывистый, словно рокот полкового барабана.
— Ты как сюда попал? И что тебе надо, приятель?
— Крыс в приятелях не числю. А попал так же, как и ты — по контракту. У тебя ведь есть контракт, майор?
— Разумеется, капитан, и я намерен его выполнить, от первой до последней строчки. — Кренна помолчал, затем добавил: — Видимо, мой контракт отменяет твой. Согласен?
— Не согласен. Контракт есть контракт, так что сделка у нас не состоится.
— Сделок не предлагаю. Людей у меня достаточно, лишние не нужны. Хотя… — он сделал паузу, — я был бы непрочь с тобой повидаться. Как и со всеми остальными.
Каргин через силу ухмыльнулся.
— Хочешь пригласить на чашечку кофе в Тюильри? Не выйдет, Кренна. Я человек занятой, и у тебя со временем проблемы… Ты ведь очень торопишься, майор? Ты ведь не можешь тут загорать до бесконечности? В контракте — сроки… я полагаю, часов шесть-восемь на всю операцию вместе с зачисткой, а ты тут больше суток загораешь. Контракт, наверно, поджимает… Или я не прав?
— Прав, но мне придется задержаться. Еще на день, на два… Не так уж велик этот паршивый островок, чтобы неделями бегать по кругу… Так что я тебя найду. Разыщу! — В голосе бельгийца прорезались ледяные нотки. — Видишь ли, капитан, ты тоже в моем контракте. Не персонально, а как приложение к поименованным в нем личностям.
— И кто поименован?
— Думаю, знаешь. А я теперь знаю, что ты — при них.
А я теперь знаю, что ты — при них. Немаловажный факт! Мои молодцы считали, что гонят кролика, а получилось — гепарда… Ошибка вышла, капитан! Ценой в пять трупов! Люди обозлены… особенно Ханс… Так что если живым попадешься, быстрой смерти не гарантирую.
Каргин хмыкнул.
— Что из-за трупов переживать, майор? Война, дело обычное! Ну, сдерешь с нанимателя неустойку…
— Я с тебя шкуру сдеру. Завтра, — пообещал Кренна и отключился.
— Не выйдет, замысловатый ты мой, — пробормотал Каргин. Злость придала ему сил, и он, переставляя ноги, продолжал бубнить под нос, будто споря с невидимым оппонентом: — Не выйдет, гнида… Думаешь, напугал? Козлами своими да вертушками? Козлы, они и есть козлы, хоть с рогом, хоть с помелом… Да и мы теперь не безрогие, — он нежно погладил ствол винтовки. — Вот завтра и пободаемся… Будет тебе фитиль в афедрон, а с ним — Бородино и Курская дуга!
Солнце село, когда он вышел к дороге, к последнему участку серпантина перед пальмовой рощицей. Недели не прошло, как мчались тут с Нэнси на резвых скакунах… И где теперь те скакуны? Вороная кобылка, мышастый мерин… Катают, видно, старого Патрика в аду, от сковородок до смоляных котлов…
— Хай! — хрипло окликнул Каргин. — Томо-сан, ты здесь?
Ему вдруг сделалось совсем плохо. Он привалился к придорожной пальме, спустил с плеча винтовку и стоял, покачиваясь и наблюдая, как приближается темный расплывчатый силует. Контуры этой фигуры никак не желали становиться резкими, то ли по причине наступавшей темноты, то ли потому, что все перед глазами Каргина плавало и дрожало. Смутные очертания скал сливались с фиолетовым небом, деревья прыгали взад-вперед как новобранцы под пулями, и в такт их беспорядочным скачкам ощутимо подрагивала земля, будто древний вулкан пробуждался от тысячелетней спячки, готовясь выплюнуть огненный лавовый язык.
«Устал, черт, — подумалось Каргину, — крепко устал…»
Он начал сползать на землю, но сильные руки Тома подхватили его.
Глава 12
Иннисфри и другие места; 23 июля, вечер
Мнилось ему, будто опять валяется он в лагере сандинистов, с пулей в плече и с лихорадкой, и все кругом не реальность, не так, как положено быть, а лихорадочный бред: вместо больничной палаты, койки и белоснежных сестричек — дырявый тент, растянутый меж трех деревьев, подстилка из мха под задницей, а перед глазами — чья-то усатая смуглая рожа со свернутым набок носом. Рожа склонялась над ним, разевала щербатую пасть, обдавала запахом чеснока и рома и дергалась туда-сюда — похоже, ее владелец с неодобрением мотал головой. По временам к первой роже добавлялась вторая, с сивой лохматой бородой; они рассматривали Каргина и совещались на каком-то языке, не русском, но вполне понятном.
— Не выживет, — утверждал Свернутый Нос.
— Выживет, — возражал Сивобородый.
— Заражение…
— Дьябло! Какое заражение? Лихорадит от раны…
— Знаешь, чем лихорадка кончается…
— Ничего! Молодой, сильный!
— Молодому тоже лекарство нужно.
— Нет лекарства. Ромом промывай. На рану — ром, внутрь — ром…
— Ромом, команданте, парня не вылечишь. Везти его надо.
— Сможем, увезем. Нельзя сейчас.
— Знаю, что нельзя. Помрет…
— Не помрет.
Помрет…
— Не помрет. — И снова: — Молодой, сильный…
Потом — плавное покачивание, и вместо Свернутого Носа — длинноухая голова мула, глядевшего на Каргина кроткими темными глазами. Его носилки, закрепленные между двух животных, плывут и плывут под зеленым лесным пологом, но лес тоже нереальный — ни сосен, ни берез, ни родимых осин, а все какие-то великанские деревья с огромными перистыми листьями и странными стволами, то волосатыми, то вовсе без коры. Мулы бредут, переступая с ноги на ногу, носилки качаются в такт с боку на бок, сознание то гаснет, то вспыхивает вновь. Затем приходят темнота, рокот, плеск, свежий прохладный ветер и опять покачивание, но другое: вверх-вниз, вверх-вниз. Каргин лежит на теплых жестких досках палубы, смотрит в бархатно-черное небо с огромными звездами и думает, что он, наверное, в Краснодаре. Южное небо, — сверлит мысль, — а где ему быть, как не на родине отца?
Но что-то не стыкуется в его лихорадочных раздумьях. Если он в Краснодаре, то где же тогда отец и мама? Почему не пришли? Или им не сообщили? Должны бы сказать… Ведь он ранен… ранен… ранен…
Чужие руки приподнимают его голову, вытирают пот, чужой голос произносит:
— Бредит, мать зовет. Педро, дай воды…
Вода теплая, с непривычным привкусом; он глотает ее через силу, думает: надо пить… лучше вода, чем ром…
Голоса тихо переговариваются: пьет… глаза открыл… еще живой… довезем… не довезем… ом… ом… омм… Качается палуба, качаются звезды, голоса все шелестят и шелестят, потом сознание опять гаснет. Темнота, беспамятство, бесконечно долгий полет в пропасть без дна и края…
Новая сцена, новый бред: палата, о какой мечталось, кровать с белоснежным бельем, запах лекарств, привычные шумы — шины шелестят по асфальту, поскрипывает дверь, что-то где-то звякает… Но главное — слова! Родные слова, русская речь:
— Неплохо, совсем неплохо… Пожалуй, он выкарабкается, коллега Анхель. У молодых все быстро заживает…
Тот, кого назвали Анхелем, говорит по-русски, но с сильным акцентом:
— Операцию вы сделали блестящую, коллега Петр.
— Ну, не преувеличивайте, батенька мой! Какая там операция! Пулю вытащить, рану очистить, вколоть антибиотик…
— Но было сильное нагноение…
— Нагноение еще не гангрена. Вот если бы доставили его неделей позже, пришлось бы нам помучиться. А так… Живучие у нас солдатики, живучие! — Потом куда-то в сторону, на ломаном испанском: — Сестра! Дренаж и перевязка — утро, вечер. Понимать, сестра?
