— Рассчитываться будем или как?
— Падла… — выдохнул бритоголовый, — ну, падла…
— Ты еще не знаешь, какая я падла, — сообщил Перфильев. — Будет желание, так я вас всех закопаю, быстро и глубоко. И лопатка у меня с собой. Хочешь поглядеть?
Он полез за пазуху и вытащил пистолет. Глаза у бритоголового округлились. Будто загипнотизированный, он достал бумажник и, отсчитав пяток купюр, бросил рядом с тарелкой.
— А за беспокойство? — напомнил Перфильев. — За беспокойство где?
На стол легла еще одна банкнота.
— Мало! Ругань в общественных местах плюс оскорбление дамы… — Влад покосился на официантку, -…которая при исполнении. Опять же мои труды и раны… Видишь — во!.. — ссадина на кулаке! Так что выворачивай карманцы, да пошустрей.
— Больше нет, — прохрипел бритоголовый, опорожнив бумажник.
— Ну, на нет и суда нет… Пшел вон, гость дорогой!
Гость поспешно удалился, а Перфильев, подмигнув официантке, взиравшей на него в немом восхищении, осмотрел стол и произнес с довольным видом:
— Вот это чистая работа! Мебель цела, и ни единой плошки не побили… Никакого убытка заведению.
Чистая работа, согласился про себя Каргин. Однако не для «стрелка», который свое искусство уважает и по шалманам не геройствует. Тем более, за деньги.
Влад опустился на стул, вытянул ноги, кивнул официантке:
— Вас, кажется, Клавдией зовут, так? Принесите мне, Клашенька, рюмку водки, другу моему — вина, и нам обоим — пару шашлычков. И на столике том приберите… Чтобы порядок был, когда придет Михал Михалыч.
— Всенепременно, — проворковала официантка и ринулась исполнять заказ.
— Вовремя эти жлобы подвернулись, — сказал Перфильев, бросив взгляд на Каргина. — Отличная вышла демонстрация. Сейчас заявится купец-хозяин, девушка Клаша ему отрапортует, а мы капусту сострижем… После такого рапорта торговаться грех! — Он ухмыльнулся и, после недолгой паузы, спросил: — Ну, как? Берешь Сокольники под свою руку? За хорошие бабки?
— Нет, Перфильич, нет.
Сейчас заявится купец-хозяин, девушка Клаша ему отрапортует, а мы капусту сострижем… После такого рапорта торговаться грех! — Он ухмыльнулся и, после недолгой паузы, спросил: — Ну, как? Берешь Сокольники под свою руку? За хорошие бабки?
— Нет, Перфильич, нет. Ты уж прости… Контракт с Легионом подписан, слово сказано, а офицерское слово — золото.
Причина, в общем-то, была другой, но обижать товарища Каргин не собирался. Перфильев, однако, понял, насупился и что-то прохрипел о чистоплюйстве и сраном Легионе, где бывшему «стрелку» совсем не место. Тут, к счастью, возникла Клава с подносом, и Каргин, разлив вино, поднял тост за дочку Влада. Чтоб была здоровой, выросла красавицей и не ведала ни горя, ни печалей. Перфильев просветлел лицом, выпил и сообщил:
— В Германии сейчас моя Танюша, в Эрфурт поехали вместе с женой. Клиника там знаменитая… Лечат! Обещают вылечить… Ба-альших денег стоит, Леха! Ну, не в бабках счастье…
— Это точно, — согласился Каргин и предложил поднять по новой — за то, чтоб было все путем.
— Если смерти, то мгновенной, если раны — небольшой, — добавил Перфильев.
Они чокнулись, выпили и расстались. А через два месяца Каргин уже глотал пыль в лагере под Ялингой.
***
Его качнуло вперед, когда красный «ягуар» затормозил у дома Кэти. Рокот мотора смолк, и на Грин-авеню вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь щебетом каких-то пташек. Руки девушки лежали на руле, она сидела впол-оборота к Каргину, посматривала на него сквозь темные ресницы, будто не могла решить, поедут ли они еще куда-то или покинут мягкий и теплый уют кабины.
— Прости, задумался, — пробормотал наконец Каргин. — Случай смешной вспоминал: как мой дружок в Москве вышиб из ресторана компанию… — Он хотел сказать «отморозков» или «жлобов», но в европейских наречиях слов таких не имелось, что доказывало превосходство русского языка.
Девушка вдруг наклонилась к нему, обняла за шею, прижалась щекой.
— Ты меня прости, Керк… там, у плаца, наболтала всяких глупостей… про власть, могущество, богатство…
— Не такие уж глупости, — промолвил Каргин, вдыхая нежный запах ее волос и кожи. — Ты ведь богатого парня ищешь — ну, мысль и вьется рядом с богатством, как пчела у меда.
Кэти вздрогнула, но не отодвинулась. Он ощущал тепло ее рук и губ, и это было так приятно, что хотелось прикрыть глаза и замурлыкать.
— Вы, русские, такие странные… вы не хотите стать богатыми… И ты тоже не хочешь, Керк?
— Отчего же… Совсем неплохо обладать богатством, если знаешь, как им распорядиться.
— Вот и подумай об этом.
— О чем?
— Как распорядиться, — прошептала Кэти.
Чего-то она не договаривает, мелькнуло в голове у Каргина. Руки его обнимали девушку, и тело ее было знакомым, таким знакомым и дорогим, какой бывает только плоть любимой женщины. Той, с которой разделил трепет и счастье соития, той, что целовала твои губы, шептала нежные слова и засыпала у твоей груди… Но это ощущение, хоть и волнующе-прекрасное, было все-таки телесным, а значит, подарить его могла любая из тысяч Кэти, Нэнси или Анют, чья красота и молодость пленит мужчину. На час, на день или на месяц… Более долгое странствие по жизненным путям требовало иного — той близости, что порождается доверием, сходством стремлений и бескорыстной тягой душ друг к другу.
Странные нынче времена и странная любовь, размышлял Каргин: сначала прыгаем в постель, а после выясняем, бьются ли наши сердца в унисон или, наоборот, в противофазе. Следом за этой мыслью пришло еще одно соображение: все-таки выяснить хотелось. Значит, не подружку на ночь отыскал!
Кэти отодвинулась, начала шарить в бардачке, достала изящный кожаный футляр и авторучку. Каргин, выпустив ее, сидел смирно, ждал: может, напишут ему сейчас любовное послание.
— Вот, возьми.
Кэти сунула ему визитку. Там, в переводе на русский, значилось: «Кэтрин Барбара Финли, менеджер по работе с персоналом». В левом верхнем углу вытиснен орел, буквы «ХАК», а под орлом — слова: «Кольт создал Соединенные Штаты» — видимо, девиз компании. Визитка была благородного серо-стального цвета, надписи — золотые, орел — черный.
Каргин повертел ее в пальцах.
— А ты, выходит, еще и Барбара… Не знал! Ну, будем знакомы, Варюша-Катюша!
— Барбара — в честь мамы и бабушки, — нетерпеливо пояснила Кэти, дернула визитку к себе, заставила перевернуть. — Видишь, здесь номер телефона, не служебный, личный. Ты должен позвонить мне с Иннисфри. Обязательно! Ты обещаешь?
— Разве оттуда можно звонить? С острова на краю света?
Кэти в горестном недоумении поджала губы.
— Керк! Ты в каком веке живешь?
— В африканском, милая, в африканском. Там мы больше общались по рации, а телефон был только у…
Она прервала его взмахом руки.
— На острове — многоканальная антенна, связь через спутник двадцать четыре часа… Ты что же, забыл? Ты ведь неделю знакомился с материалами!
— Я не забыл. Я просто не знал, что каждый может звонить с острова на материк.
— Не каждый. Ты, надеюсь, сможешь. — Увидев, что Каргин прячет визитку в карман рубахи, Кэти кивнула. — Звони мне, Керк… — Голос ее дрогнул, глаза подозрительно заблестели. — Звони и говори мне: льасточка…
Молчание. Тишина. Только птичий щебет, шелест листвы и отдаленный гул мотора — кажется, кто-то подъехал к «Старому Пью». Еще — запах роз и цветущей акации… Или так пахнут волосы Кэти?
