— Ну за Ульрику! — облегченно провозгласил Марвин, поднимая наполненный до краев бокал.
Все чокнулись, выпили и дружно налегли на острый салат из маринованной по-уррагски морковки.
А в озере с руганью и проклятиями отмывался заляпанный неаппетитным содержимым ночного горшка Генрих, сникший и надолго утративший желание ухаживать за вдовствующими принцессами…
— Принц Тайлериан пригрозил мне тремя страшными потерями, — рассказывала я внимательно слушающей меня Чуме, — если я не возьму яйца малиновки и не откуплюсь от встреченных в пути бед жизнями ее птенцов…
— И ты, конечно, их не взяла — птичек пожалела! — догадливо хмыкнула тетушка. — Уж я-то тебя, милая племянница, насквозь вижу.
Я покаянно отвела глаза:
— Не взяла!
— Зря! — нахмурилась суровая родственница. — Первая напасть уже пришла — погибла Оружейница, единственная из демиургов еще сохранявшая ясность рассудка и способная хоть как-то повлиять на своих безнадежно сбрендивших сестер. А теперь три старые мымры окончательно съехали с катушек и способны сотворить любые жестокости. Девочка, теперь ты стала нашей последней надеждой на избавление от гибели. — Невзирая на усердно поглощаемую выпивку, Чума смотрела на меня серьезными, абсолютно трезвыми глазами. — Будущее планеты в твоих руках…
Я побледнела:
— Думаешь, яйцо малиновки могло спасти жизнь Оружейницы? — Мой язык заплетался от волнения и гнетущего осознания собственной вины.
— Будущее планеты в твоих руках…
Я побледнела:
— Думаешь, яйцо малиновки могло спасти жизнь Оружейницы? — Мой язык заплетался от волнения и гнетущего осознания собственной вины. — Возможно, я еще смогу вернуться к тому гнезду и…
— Тсс! — ласково остановила меня тетушка, своими иссохшими пальцами обрывая поток покаяния и сожаления. — Ничто не происходит просто так, никто не умирает зря. Да, Оружейница погибла, но ради благой цели — она отдала тебе свои силы и знания, и отныне твой дочерний долг состоит в том, чтобы оправдать чаяния матери и выполнить возложенную на тебя миссию.
Я печально вздохнула:
— Как же это странно, когда тот, кого ты уже привык считать своим врагом, вдруг оказывается другом и помощником, самоотверженно жертвующим собой ради спасения многих…
Чума участливо улыбнулась:
— Ты повзрослела и поумнела, девочка моя. Ты учишься не только оценивать внешнюю сторону явлений и поступков, но и постигать их внутреннюю, истинную суть. Ведь лишь те из нас, кто умеет объективно взвешивать последствия совершаемых ими деяний и с достоинством принимает неизбежные потери, способны на равных потягаться с судьбой. А враги — они тоже не всегда оказываются врагами…
— Оружейница не была плохой, — убежденно произнесла я. — Отныне я вообще отказываюсь верить в существование неисправимо плохих людей. Я верю, что есть люди, по какой-то весомой причине пока еще не сумевшие стать хорошими…
Своей сухой, жесткой ладонью тетушка любовно погладила меня по волосам:
— Ты милосердна и справедлива. А ведь это и есть именно те основные черты характера, которые необходимы воину Старшей крови, пришедшему в наш мир ради защиты слабых и спасения обездоленных. Люби своих друзей, но всегда уважай и цени врагов. И тогда не исключен вариант, что в итоге многие из твоих врагов прозреют и станут настоящими друзьями…
Я поймала Чуму за запястье и благодарно прижалась губами к ее морщинистой кисти, прекрасно понимая, что сейчас устами тетушки со мной говорит вовсе не она, а сама жизнь, даруя мне свою высшую мудрость. Из глаз ужасной твари скатились две прозрачные слезинки любви и соболезнования, ибо в гнилой, изъеденной могильными червями груди Чумы билось живое, доброе и на редкость отзывчивое сердце. Судьба преподнесла мне очередной урок, показывая: истинно человеческие качества не чужды даже тем, кого мы привыкли считать жестокими и бесчувственными.
— Обозначенная на карте дорога раздваивается, — перешла я к самому важному для меня вопросу. — Которую из них мне следует выбрать?
— А кого из двоих ты бы выбрала, — угрюмо усмехнулась посланница смерти. — Астора или Люция?
— Что? — Я не желала поверить в услышанное. — А они-то тут при чем?
— Тебя преследует наложенное Ринецеей смертное проклятие. — Выражение лица тетушки стало совершенно непроницаемым — таким, будто она сообщила мне нечто малозначительное. — Автоматически падающее и на твои близких. Поэтому потери неизбежны…
— Еще только проклятия мне и не хватало, — обеспокоенно пробубнила я себе под нос и добавила уже громче: — О каких потерях ты говоришь?
— Пойдешь направо — навсегда потеряешь любимого… — Слова Чумы звучали приговором, обрекающим меня на мучительную казнь, совершаемую над моей исстрадавшейся душой.
— Налево пойдешь — лишишься сына… За все нужно платить, дорогая! Ты ищешь добра, но путь к нему ведет через зло… Так устроен мир!
— Но это же нечестно! — возмущенно закричала я. — Подобное не должно случиться!
— Честность и честь — это твое предназначение, — почти враждебно поцедила Чума, — абсолютно не присущее большинству обычных людей. Люди эгоистичны, они думают лишь о себе, а вовсе не о счастье для всех. Ты сознательно избрала сей тяжелый удел, обязывающий тебя страдать за всех, хотя и была предупреждена о последствиях. Найди же в себе силы не отступить, не сломаться — и докажи нашему миру: да, ты являешься настоящим воином, настоящей Сумасшедшей принцессой. Ибо, — сейчас она шептала мне на ухо, поскольку эти слова предназначались лишь для меня, — если отступишь ты, то что же тогда остается делать остальным?..
— Девочки! — В нашу беседу неожиданно вклинился настырный драконий бас. — Не нужно так демонстративно игнорировать скромное мужское общество. Хватит уже шушукаться между собой! Мы пьем или как?
— Пьем, конечно! — с наигранным энтузиазмом откликнулась я, стараясь стереть с лица малейшие следы овладевшего мною отчаяния. — Наливай! — Моя рука действовала самостоятельно, весело протягивая Эткину пустой бокал, но в голове непрерывно вертелись три убийственных слова: «Астор или Люций?» Кого из них мне следовало обречь на смерть, а кому — подарить жизнь?
И я совсем не заметила испытующего взгляда Чумы, взиравшей на меня с немым восхищением и затаенной надеждой на спасение…
В каждой удавшейся пьянке, вне зависимости от ее масштабов и размаха, всегда наступает фаза совершения подвигов, когда основательно набравшихся собутыльников начинает тянуть на шалости и приключения. И в этом смысле наша знаменательная пирушка также не стала исключением из правил.
Через час усиленных возлияний мы уже напрочь позабыли все прошлые разногласия и перешли к стадии, названной метким на определения драконом: «Ты меня уважаешь?» Марвин услужливо высушил свежевыстиранный камзол Генриха, мгновенно вернувший себе свой первоначальный цвет, но все еще издающий некое подозрительно-удушливое амбре. Недавние враги Огвур и Кса-Бун, неоднократно выпившие на брудершафт, обнимались, нескладно голосили что-то душещипательно-фольклорное и называли друг друга «брателло», к вящей ревности прекрасного полукровки. Вокруг остатков закуски прыгало несколько странных существ, смахивающих на помесь мышей с кузнечиками, злостно нарушая отлаженный биогеоценоз [62] береговой линии и пытаясь спереть не доеденное драконом жаркое. Это наш капитально упившийся некромант попробовал заселить галерею Трех порталов хоть каким-нибудь зверьем, но его трясущиеся руки категорически отказывались выполнять магические пассы, а посему опыт закончился плачевной неудачей, породив нескольких жалких мутантов. Сам же Марвин заработал профессиональную травму в виде внушительной шишки на лбу, сердито объяснив свое падение не убойным действием орочьей водки, а возмутительной опечаткой в магическом трактате. После этого он сразу пригорюнился и начал слезно жаловаться на жену, активно поддерживаемый Генрихом. Мы выпили еще, нехорошим словом помянув всех стервозных баб. Чума извлекла из кармана савана потертое портмоне и хвастливо показала портрет бравого архидемона Азура, сентиментально обклеенный розовой бархатной тряпицей. Посетовала на профессиональную загруженность, отсутствие нормальной семейной жизни и хроническое бесплодие. Марвин клятвенно пообещал помочь, не уточнив — как именно… Чума смущенно захихикала. Мы дружно покосились на забавно причмокивающего во сне Люция и выпили за детей.
Мы дружно покосились на забавно причмокивающего во сне Люция и выпили за детей.
— Послушайте, госпожа Чума, — вдруг ни с того ни с сего отважно выпалил Ланс, еле ворочая заплетающимся языком, — а вы добро творить можете?
