— Нет, — не желал сдаваться разочарованный дракон. — Я не верю. Она слишком похожа на живую…
— Это холодный камень! — уверенно постучал по боку статуи Генрих. — Смирись, брат… — Он стукнул сильнее.
Эткин строптиво нахмурился, возмущенный вопиющей бесцеремонностью барона. А я… Мне на миг показалось, что по белоснежной поверхности каменной драконицы прошла едва уловимая дрожь боли… Я присмотрелась внимательнее и неожиданно заметила слезу отчаяния, одиноко застывшую в ее сапфировом глазу…
— Эткин! — радостно закричала я. — Ты прав. Она — жива!
Глава 4
— Мелеана, ну сделай же что-нибудь, — всхлипывающе упрашивал дракон, пытаясь молитвенно сложить все четыре лапы сразу, — заклинаю тебя!
— Что сделать? — Я мучилась от безысходности, не находя выхода из создавшейся ситуации и абсолютно не догадываясь, чем мы можем помочь мраморной Ларре. Безрезультатно перепробовавший десятки заклинаний Марвин раздосадованно тер лоб и бессильно ругался.
«Логрус, — напрягала я память, — тени в колодце Пустоты назвали меня Разбудившей драконов. Но чем и как можно вернуть к жизни уснувшую статую?»
— Песней, — категорично заявил Эткин. — Но отнюдь не какой попало, а именно твоей песней, Мелеана! Разбуди Ларру, расскажи ей, как сильно она нам нужна, тронь потаенные струны ее души, поведай ей что-то свое, женское…
«Женское? — мысленно рассуждала я. — Но что я знаю о душе драконицы? Она молода внешне, но так стара внутренне. Боится ли она времени, жалеет ли о прожитых годах? Через какие испытания она прошла?»
Песня родилась сама, наливаясь почти осязаемой энергетикой, гремя торжественным крещендо [63] ушедшей боли и вновь обретенной надежды:
Над острыми кручами гор,
Где коршунов стая гнездится,
Вплетаясь в межзвездный узор,
Летает драконья царица.
Пусть снежной холодной крупой
Предгорье с утра замело,
Но солнечный отблеск скупой
Поднимет ее на крыло.
Дыхание ветра поймав,
Плывет над простором земли,
Закон притяженья сломав,
Как могут драконы одни.
С высот благосклонно глядит,
Как славит пришествия день
Народ, над которым парит
Ее благодатная тень.
От жалоб, где стынет слеза,
От прочих проблем непростых —
Закроет царица глаза
Заслонами век золотых.
Она разучилась любить
Крылатых драконов-самцов,
Она, если нужно, убить
Способна хоть сотню бойцов.
Не властно над нею добро,
И зло в ней не будит души.
За помощь сулить серебро
Ей, грешник земной, не спеши.
Она безразличьем полна,
В ней сила божественных воль,
Она исчерпала до дна
Возможных страданий юдоль.
Уже искупила вполне
Свои и чужие грехи
И даже у Бездны на дне
О небе писала стихи.
Но истина только одна
Нужна ей средь тысячи строк:
В драконах душа не видна —
Дракон навсегда одинок.
Быть может, к ней старость близка,
Но снова над гнездами птиц
Летает — как смерть, как тоска —
Царица драконьих цариц…
Переход к тишине стал болезненным, будто удар под дых. Потрясенно молчал Марвин, забавно хлопал глазенками разбуженный моим пением Люций, бесшумно рыдал Эткин…
Но тут статуя мраморной драконицы вдруг устало опустила крылья, с наслаждением потянулась, словно заспавшаяся гибкая кошка, и проникновенно глянула на меня влажными, ожившими глазами.
— Он обещал, что однажды ты придешь к нам, девочка, — нежно произнесла она глубоким бархатным сопрано, приблизив к моему лицу свою аккуратную голову, увенчанную серебряным, похожим на корону гребнем. — И вот ты пришла! Ты готова совершить предначертанное?
— Вы ждали меня? — тупо переспросила я, заикаясь от волнения и внутренне поеживаясь от неприятного чувства предопределенности, делающего меня слепой игрушкой в руках беспощадной судьбы. — Но зачем?
Ларра мягко улыбнулась мне, подмигнула Марвину, заинтересованно покосилась на Эткина, дунула на Ланса, придавая его прическе элегантную растрепанность, вежливым кивком приветствовала наших вояк — в общем, не сделала, кажется, ничего особенного, но за минуту умудрилась оказать внимание всем сразу, в лучших традициях великих правителей. Я лишь оторопело раскрыла рот, потрясенная ее талантом по налаживанию контактов и завоеванию симпатии. Неведомо каким образом, но драконица умела влюблять в себя с первого взгляда. Впрочем, чего в этом удивительного? Ведь она была сама магия во плоти!
— Мир выглядел таким обустроенным, — начала рассказывать она, сойдя с постамента, — таким прочным и нерушимо-отлаженным. И он принадлежал нам без остатка. Весь, целиком и полностью, включая безбрежное небо над Антеей, леса Красногорья и руины Айгюпта, пески Намбудии и наши родные оазисы. Но так продолжалось недолго. Демиурги заскучали… Они неосмотрительно расслабились, позволив самому благородному из демонов — принцу Астору — увлечься идеей одного отступника-чернокнижника и войти в доверие к добрым Пресветлым богам. А затем коварная Ринецея воспользовалась Усыпляющей иглой, вынесенной ее братом с Радужного уровня, и заняла место богини Аолы. На Земле воцарились война, хаос и разруха. Демиурги радовались, будто дети, легко манипулируя целыми народами, ими же самими и созданными. Так погибли два клана эльфов. Мы восстали, но, увы, творцы впали в безумие, грозясь уничтожить всех драконов.
Так погибли два клана эльфов. Мы восстали, но, увы, творцы впали в безумие, грозясь уничтожить всех драконов. Ринецея тоже желала нам смерти. И тогда мы попросили помощи у пятого, самого древнего демиурга — Логруса, когда-то, миллионы лет назад, создавшего эту планету. Объединив возможности всех драконов, мы сумели пробудить спящую Пустоту, это первообразующее Ничто, служащее основой, началом и концом всего во вселенной. И отец справедливости услышал нашу просьбу. Он перенес главное хранилище артефактов — Храм Розы, ранее располагавшийся в Хрустальной долине, сюда — в свои владения. Демиурги оказались отрезаны от сокровищ Храма, помогавших им управлять всеми процессами жизни и смерти. Порталы также стали практически недоступными для всех, подчиняясь теперь лишь маленькой горстке избранных, принадлежащих либо к архимагам, либо к детям Старшей крови. Создатели так и не сумели найти Храм и нас, укрытых милостью Логруса. Отец вселенского добра погрузил нас в глубокий сон, пообещав, что однажды нам явится его любимая дочь, способная подарить агонизирующему миру новую судьбу, полную счастья, добра и света. И вот ты пришла. — Ларра смотрела на меня просительно. — Верни же нам нашу жизнь, принцесса!
— Кто, я? — обомлела я. — А ты ничего не путаешь, повелительница? Я, конечно, собираюсь остановить демиургов и избавить мир от гибельной угрозы, но создать на земле царство всеобщей справедливости… Под силу ли мне это?
— Не сомневайся, — с пониманием улыбнулась Ларра, проникнувшись моими вполне понятными колебаниями и вместе с тем желая хоть немного приободрить ту, на чьи плечи она только что взвалила новые, весьма обременительные заботы и обязанности, — ты со всем справишься. Мы тебе поможем. Не правда ли, друзья?
— А как же! — важно отозвался Эткин. — Всенепременно!
— Да! — кивнул Генрих.
— Да! — мурлыкнул Ланс.
— Безусловно! — рассудительно подтвердил мудрый некромант.
— Точно! — дружно вскинули топоры Огвур и Кса-Бун.
— Гу! — согласно чмокнул алыми губками крошка Люцифер, протягивая ко мне свои розовые ручонки.
