«То, в чем я превзошла своих алчных сестер?»
— Двадцать секунд до отлета! — гремело похоронным гимном.
«То, к чему я пришла в итоге всего, то, из-за чего и ради чего я не смогла убить этих престарелых гарпий?»
И внезапно я вздрогнула всем телом и широко распахнула глаза. Я поняла, какое слово стоило целого мира и являлось сутью любого мира…
— Десять секунд до отлета! — Именно с таким звуком в крышку гроба вбивают последние гвозди.
Мои пальцы суетливо забегали по клавиатуре…
«Милосердие» — печатала я.
Стальной голос затих… Я закрыла глаза и стала ожидать неизбежного конца. И эти мгновения тишины показались мне целой вечностью. Компьютер не торопился нанести роковой удар, а я все ждала и ждала…
Когда шелковистый, всепрощающий голос проник через громкоговорящее устройство, я чуть не выпрыгнула из собственной кожи от изумления:
— Процесс отлета и уничтожения планеты остановлен за две секунды до исполнения.
Компьютер не торопился нанести роковой удар, а я все ждала и ждала…
Когда шелковистый, всепрощающий голос проник через громкоговорящее устройство, я чуть не выпрыгнула из собственной кожи от изумления:
— Процесс отлета и уничтожения планеты остановлен за две секунды до исполнения. Будут ли у вас другие указания, капитан?
Я обессиленно откинулась на спинку кресла, ощущая, как по моим щекам текут теплые слезы облегчения и очищения, дающие миру новый шанс — возможность стать иным, более светлым, добрым и радостным. Я поняла — отныне этот мир становился моим! Моим детищем, моим творением, моей душой и телом. Миром, который я не отдам никому, а стану холить и лелеять, помогая ему совершать первые самостоятельные шаги. Миром, в котором отныне не будет зла и насилия, несправедливости и войн. Ах да, богов и демиургов в нем не останется тоже. Впрочем, нет, пожалуй, двух богов я на Земле все-таки оставлю. А назову я их — Любовь и Счастье!
— Ульрика! — На пороге стоял запыхавшийся от быстрого бега Генрих. — Похоже, ты спасла мир за пару секунд до гибели, и подозреваю, что этого твоего умопомрачительного рекорда уже никто и никогда не сможет побить!
И лишь тогда, осознав, что все самое страшное уже осталось позади, я упала в объятия едва успевшего подхватить меня барона, выкрикивая какие-то бессвязные слова, рыдая, молотя кулаками по его широкой груди и смеясь беззаботным смехом ребенка, наконец-то получившего самый долгожданный, безмерно желанный подарок. Подарок, носящий короткое, но такое всеобъемлющее имя — Мир!
Прошло совсем немало времени, прежде чем я успокоилась, взяла себя в руки и сумела собраться с мыслями. Пережитый стресс еще давал о себе знать, превратившись в нудное подташнивание и слабую боль в висках. Я немного помассировала их пальцами, непроизвольно морщась и стараясь выровнять дыхание. Озабоченный моим плохим самочувствием Генрих смотрел на меня с состраданием.
— Пойдем отсюда, — предложил он. — Тебе воздух свежий нужен, да еще выспаться всласть не помешает и отдохнуть как следует. А здесь, — сильф ласково обнял меня за талию и помолчал, подбирая слова поточнее, — будто что-то нехорошее пропитало каждую вещь, каждый уголок… Брр, — он гадливо передернул плечами, — ну и жуткое же место эта ваша «Чаша жизни»!
А я-то уже вознамерилась рассказать барону о генетической лаборатории, расположенной в давно опечатанном секторе корабля, о сотнях неудавшихся опытов, предшествовавших созданию первых эльфов, в результате которых у нас получались отталкивающе безобразные твари — некоторые из них сумели удрать с корабля, — и многом другом, способном напугать кого угодно… Но потом заметила темные круги под глазами де Грея, его заострившиеся скулы, обглоданные выпавшими на нашу долю испытаниями, и вовремя прикусила доставшийся мне от рождения длинный, болтливый язык, приказав себе молчать. Наверно, я запросто смогла бы излить свою переполненную страданием душу Астору, но отнюдь не Генриху, ибо четко понимала — не нужно взваливать на человека ношу большую той, кою он способен вынести. У каждого из нас свой предел прочности.
— Уходим.
Я в последний раз интимно погладила панель управления и подлокотник любимого кресла, прощаясь с частичкой самой себя, безвозвратно уходящей в прошлое. Я сюда уже не вернусь…
— Подожди! — остановил меня сильф. — Как же так… — Он удивленно развел руки, словно стремясь охватить все разом — и саму рубку, и собранные в ней приборы. — Ты собираешь покинуть звездолет на произвол судьбы?
Я внутренне напряглась, пытаясь избежать того очевидного и жестокого, к чему подводил меня барон:
— Да.
— Ты собираешь покинуть звездолет на произвол судьбы?
Я внутренне напряглась, пытаясь избежать того очевидного и жестокого, к чему подводил меня барон:
— Да. А что?
— Ну-у-у, — Генрих нерешительно замялся, — а ты не страшишься оставлять без присмотра свое смертоносное детище, способное погубить наш мир? Не думаешь, что однажды может найтись еще одна властолюбивая натура, возмечтавшая воскресить наследие демиургов? И тогда…
— Достаточно. — Я гордо выпрямилась, превозмогая плещущуюся в сердце боль предстоящей утраты. — Ты прав! Я выполню наказ матери! Я несу ответственность за свой корабль и не имею права просто бросить его без надзора… Компьютер! — мягко позвала я.
— Слушаю вас, капитан! — немедленно откликнулась послушная машина. — Ваши следующие указания?
— Я хочу, чтобы тебя не стало… — не приказала, а попросила я, чувствуя, что сейчас расплачусь опять, и на этот раз еще горше.
— Слушаюсь! — принял мою команду бортовой компьютер. — Начать запуск процедуры самоуничтожения?
Я молчала, уныло повесив голову и кусая губы. Многие ли из нас способны собственноручно убить своего ребенка, принеся его в жертву безопасности других существ?
— Капитан? — кротко напомнил стальной голос. — Я жду…
— Ульрика, — Генрих сочувственно погладил меня по щеке, — не мучай себя понапрасну. Сделай это быстро!
— Хорошо! — Я тяжело вздохнула. — Приказываю активировать процедуру самоуничтожения. Время задержки — десять минут. Отсчет пошел…
— Отсчет начат, — торжественно провозгласил бортовой компьютер. — До взрыва корабля осталось девять минут пятьдесят восемь секунд…
На выходе из рубки я задержалась и вымученно произнесла, практически не надеясь, что меня поймут:
— Прощай, «Чаша жизни»! Я очень тебя люблю!
Компьютер долго не отвечал, упрямо отмеривая секунды свой жизни… И, уже покидая наружный шлюз, я вдруг услышала голос — не бездушно механический, как раньше, а мелодичный, страдающий и ранимый:
— Прощайте, капитан Си-Тха! Я тоже вас люблю!
А затем мы с Генрихом побежали изо всех сил и мчались до тех пор, пока рокочущий грохот отдаленного взрыва не вырвал пол из-под наших ног, бросив нас на кучу щебня и щедро припорошив облаком мусора, состоящего из мелких металлических обломков.
«Будь счастлива, дочка! — Тихий шепот возник у меня в голове и исчез почти мгновенно, унося с собой посмертную сущность Оружейницы, обретшую вечное успокоение вместе со своим кораблем. — Прощай навсегда!»
«Прощай, мать! — мысленно ответила я, посылая ей воздушный поцелуй, пропитанный тихой грустью и моей любовью. — Спи спокойно! Я тебя не забуду…»
— Чуть левее — и она бы угодила мне точно в висок! — уважительно констатировал Генрих, указывая на тонкую стальную спицу, застрявшую в камнях возле его головы. — Гляди, «Чаша жизни» чуть не забрала меня с собой!
