Все это выглядело прекрасным и пугающим.
Лёня за моей спиной издала сдавленный стон.
Я захлопнул дверь.
— Как видишь, дороги пока что нет. Подожди, пока Лада не справится со временем, тогда сможешь пойти домой. Если он еще будет, твой дом-то.
— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она жалобно и вместе с тем вызывающе.
— Ну неизвестно же, сколько там времени пройдет. Может, год, может, два, а может, все сто.
— Ты врешь! — закричала она, хватаясь за пальто. — Вы все тут с ума посходили! Ну и сходите дальше, а я домой пойду!
Но не тут-то было!
В мгновение ока я сплел сетку из магионов и спутал Лёню по рукам и ногам.
Она не могла пошевелиться и только прохрипела:
— Отпусти меня!
— Скажи «пожалуйста», — потребовал я.
Она побрыкалась немножко, потом выдавила из себя нужное слово.
— А теперь пообещай, что ты никуда не пойдешь. Дай честное слово, и я тебя отпущу, — не сдавался я.
Лёня еще немножко посопротивлялась, потом согласилась на мои требования и дала честное слово ничего без разрешения (моего или Лады) не предпринимать. Я освободил ее, сделав вид, что поверил ее честному слову. То есть я и в самом деле поверил, потому что она не производила впечатления злостной обманщицы, но на всякий случай наложил на дверь охранительное заклятие. Так что даже и Лада могла теперь открыть дверь с очень большим трудом, а больше никто не смог бы. Я ведь хоть и начинающий маг, да зато талантливый. (И я не боюсь повториться! Я готов констатировать истину снова и снова!)
Домовушка, успевший уже прибраться в Бабушкиной комнате, примчался в кухню, вручил мне совок, а Лёне веник, сам вооружился половой тряпкой и потащил нас убирать в комнате Лады. Надо отметить, что там уже не воняло — все, что могло гнить, сгнило окончательно и высохло, оставив после себя только сухую пыль.
Лёня протестовала и капризничала. Она говорила, что является гостьей, а гостей (и гостий) никто не заставляет работать, если они сами (то есть гости и гостьи) не изъявляют такого желания.
Лёня протестовала и капризничала. Она говорила, что является гостьей, а гостей (и гостий) никто не заставляет работать, если они сами (то есть гости и гостьи) не изъявляют такого желания. Еще она говорила, что устала, что хочет спать, а еще больше она хочет домой и что готова не только дать честное слово, но даже и поклясться страшной и нерушимой клятвой, что никому ничего не расскажет, если после этого ее, Лёню, выпустят.
А мы с Домовушкой пытались ей объяснить, что никто ее тут не держит, а так сложились обстоятельства, что выйти из квартиры все равно невозможно, она же убедилась в этом только что, своими глазами видела, что творится; и что никто над ней не шутит и не прикалывается, а поработать ей самой сейчас необходимо, потому что если сидеть и ничего не делать, а только думать, то точно можно сойти с ума, а пока она с ума еще не сошла, то может нам немного помочь.
— А ежели тебе худо, — закончил свою речь Домовушка, когда мы, за разговорами и не заметив, привели комнату Лады в порядок, — то ты нашу Ладушку попроси, она и тебя трансварнет. Трансварнутые — они весьма счастливые и благополучные, по причине совпадения внешнего и внутреннего, и даже обратно в человечью шкуру ворочаться не слишком желают. А мне не веришь — вот хоть Котейка поспрошай.
Лёня разрыдалась.
— Ну не реви, — сказал я с грубоватой нежностью. — Ты же у нас барышня, тебя никто без твоего согласия трансформировать не будет. Это только особ мужского пола без предупреждения… И то — только если в квартиру войдут, порог переступят. А женщинам и девушкам — можно. Ты мне лучше скажи вот что — еще с того, первого с тобой знакомства, мучаюсь вопросом: почему у тебя мужское имя?
— Значит, это все-таки был ты! — сказала Лёня.
— Это все-таки был я, — согласно кивнул я, но от ответа уйти не дал: — И все же?
— Мои родители, — простонала Лёня, заливаясь слезами, шмыгая покрасневшим, как помидор, носиком, вытаскивая из рукава платочек, чтобы высморкаться. — Они хотели мальчика, и назвать Леонидом, а родилась я, и меня нарекли Леонидией, а то, что мне жить с этим именем, — не подумали, а меня задразнили просто мальчишки! А теперь вот даже и какой-то кот…
— Во-первых, я не дразню тебя, — сказал я мягко, не обидевшись, делая скидку на ее состояние. — А во-вторых, я не какой-то кот, а кот талантливый, очень способный, начинающий маг; пока что, правда, фамулус, то есть ученик, но с задатками… С очень хорошими задатками. Кроме того, я — Кот с большой буквы, потому что таково мое имя. А еще я пушистый и ласковый. И чрезвычайно умный!
Она покосилась на меня недоверчиво, но ничего не сказала.
Домовушка между тем постелил свежую постель на тахте и сказал:
— Ты бы это, девка… Поспать бы прилегла. Все одно ждать, а во сне и время побыстрей пробежит. А на зорьке-то и пойдешь. Чего уж бодрствовать, да и бдить тебе незачем. Ладушка как управится, так сразу тебя и выпустит. А ты, в случае чего, не сомневайся, разбудим, как пора настанет.
Она, мне кажется, принципиально не желала соглашаться с нашими предложениями, что бы мы ей ни предлагали. Даже с тем, что нужно было в первую очередь ей самой. Например, выспаться.
Вместо того чтобы лечь в чистую свежую постель, она завернулась в свое пальто и уселась в кресло. Телевизор, конечно, нечего было и включать. Я предложил ей книжку.
— Не надо, — сказала она. — Лучше штору отодвинь.
— Лучше штору отодвинь. Я хочу посмотреть, что там, за окном.
Я вздохнул и повиновался.
Шторы у нас толстые, добротные, посторонних звуков не пропускают, и света тоже, и их вполне можно было бы использовать в качестве светомаскировочных. Поэтому только теперь, когда шторы были отодвинуты, мы услышали завывание — солнышко завывало, как реактивный самолет при взлете, и бегало по небу с прежней безумной скоростью.
Куда, то есть в когда, нас занесет, мы не могли даже и догадываться. С одной стороны, интересно посмотреть на мир через сто лет. А с другой, отрываться от своего времени тоже не очень хочется.
Лёня тихо всхлипывала, свернувшись в кресле калачиком, а потом засопела ровно и почти неслышно. Заснула, значит.
И почти в тот же момент в комнату вошла Лада.
— Задерни шторы, — сказала она устало.
Я послушно пошел к окну. А когда выполнил требуемое и обернулся, Лада уже спала, упав на тахту прямо так, как была, в платье, не раздеваясь. Поверх постеленной для Лёни постели.
Я кликнул Домовушку. Вдвоем мы выпростали из-под нее одеяло и укрыли ее, чтобы она во сне не замерзла. Выглядела она ужасно — похудела, подурнела, ручки стали тоненькие, вот как у Лёни, щечки запали, а вокруг глаз легли темные круги.
— Паук сказывает, три месяца она там, не пивши, не евши, болезная, — прошептал Домовушка и уронил слезинку. — Веришь ли, сделала какую-то ловушку необыкновенную. Теперича не надобно с сачком по квартире прыгать, времяжоров ловить. Сами, как мухи на мед, летят.
— А где «там»? — не понял я.
— Да в шкапчике, тде же еще! Там у Бабушки нашей лабатория была, Ладушка в прежнее время частенько ей, Бабушке то есть, помогала. Однако же столь долго там находиться неладно, нездорово. Вот гляди, каково-то она исхудала, побледнела, кралечка-то наша… — Домовушка утер слезы и потащил меня за собой. В кухню.
