— Домовушка, как тебе не стыдно, ты ленишься! — укоризненно произнесла Лада. — Три слова всего! Нельзя же быть таким безграмотным!
— Читаю я, читаю, каждый день программу телевизорную читаю! — пронзительно завопил лохматый. — А намедни целых четыре строчки прочитал из книжки! Вот даже пса спроси!
Пес кивнул своей большой лобастой головой.
Лада убрала руку с моей груди и встала.
Я хотел запротестовать, попросить ее не уходить, или сообщить ей, какая она красавица, или сказать что-нибудь умное, комплимент какой-нибудь отвесить, что ли, но Лада предупредила меня:
— Спать, спать! — и погладила по голове.
Черная птица в пенсне, до сих пор сидевшая молча, будто дремала, встрепенулась и, взлетев со спинки кровати, понеслась на меня, хрипло каркая:
— Спать! Спать! Спать!
И я заснул.
Проснулся я оттого, что солнечные лучи били мне прямо в лицо. В первый момент я не мог сообразить, где нахожусь — незнакомая комната, незнакомая антикварная мебель; солнечные блики играли на поверхности большого зеркального шкафа, старинное глубокое кресло рядом с изголовьем кровати, сама кровать — образца тридцатых годов, с шишечками, и столик под бархатной вишневого цвета скатертью, а над столиком — часы-ходики. На верхнем резном украшении часов сидела большая черная птица, похожая на галку. Птица дремала, сунув голову под крыло.
Когда я увидел эту птицу, я вспомнил все: и троих ночных грабителей, и лифт, и свой кошмарный сон. То есть не все было сном. Птица оказалась реальностью.
Я пошевелил руками и ногами и с удивлением обнаружил, что все мои конечности целы. Более того — ничего не болело.
Я откинул толстое одеяло — такие, сшитые из множества разноцветных лоскутков, я прежде видел только в кино, — и тут же укрылся снова. Потому что в постели я лежал совершенно голый. Я еще раз внимательно оглядел комнату. Ничего даже отдаленно напоминавшего одежду — какую-нибудь, все равно какую — я не заметил. Зато я заметил, что птица на часах проснулась и очень внимательно наблюдает за мной. Пенсне на ее клюве уже не было.
— Что смотришь, птица Феникс? — сказал я. Я был зол и озабочен, испытывая острую необходимость посетить место общего пользования. Но не мог же я выйти из комнаты в чем мать родила?!
— Санузел спр-р-рава по кор-р-ридору! — заорала вдруг птица. — Р-р-раздельный, р-р-раздельный!
От неожиданности я вздрогнул.
— Цыц, ворона! — шикнул я на нее.
— Вор-рон, не вор-рона, — каркнула птица даже как будто немного обиженно. Или мне это показалось?
Впрочем, я не удивился. Что я, птиц говорящих не видел, что ли? Не ворон, конечно, попугаев, ну да это все равно. Птица — она птица и есть, что в разноцветных перьях, что в черных. Мозгов у нее — кот наплакал, да и те облегченного образца.
Птица — она птица и есть, что в разноцветных перьях, что в черных. Мозгов у нее — кот наплакал, да и те облегченного образца. Чтоб в полете не тяжело было. Так что говорит она не думая. И уж конечно не обижается.
Меж тем физиологические потребности организма все настойчивее заявляли о себе. Завернувшись кое-как в одеяло, я подошел к шкафу, надеясь найти свое белье. Ворона сорвалась с места и полетела прямо на меня, изрыгая из широко распахнутого клюва злобное карканье. Я испуганно попятился. Чертова птица успокоилась, присела на спинку кровати и неожиданно миролюбиво сказала:
— Не будь дураком. В шкаф лазить нельзя. Сказано: санузел направо по коридору. Пойди пописай, прими ванну, как примерный…
Я — к стыду своему — настолько растерялся, что снизошел до объяснений:
— Я же голый!
— В ванной найдешь халат. А вообще можешь не стесняться. Здесь все свои. А Лада на работе.
Что делать? Обстоятельства бывают сильнее нас. Я поспешил выполнить совет птицы. Тем более что мой организм не оставлял уже мне времени отступить с достоинством.
В ванной комнате действительно висел на крючке махровый халат. А еще я обнаружил там ванну, полную — нет, не воды, а чего-то, напоминавшего воду. То есть это была жидкость без цвета, запаха и вкуса, абсолютно прозрачная — и все же, погрузившись в нее, я испытал странное чувство. Как будто я купаюсь в шампанском. Понимаете ли, эта жидкость пузырилась, как шампанское, но без пены, и пощипывала, покалывала кожу. И когда я вылез из ванны, я ощущал себя свеженьким, как только что испеченный хлебчик. Или как новорожденный младенчик — если такое сравнение вам больше по душе.
И что было самое странное — на моем теле не оказалось ни одного синяка.
А во рту были целы все зубы — на месте был даже удаленный в поликлинике правый клык.
Я уже устал удивляться. И решил, что, наверное, мне только приснилось, что я проснулся. А на самом деле я еще сплю и продолжается предыдущий сон, тот, где была говорящая собака и некто лохматый и волосатый. Или, может быть, я уже умер? Но нет, для мертвого я чувствовал себя слишком хорошо. И был слишком голоден.
Я вытерся пушистым полотенцем, натянул халат — халат был явно женский и потому маловат и коротковат — и отправился производить рекогносцировку местности.
Первым обследованным мной помещением был кабинет. Точнее, та комната, в которой вдоль стен тянулись книжные полки, а у окна стоял письменный стол с пишущей машинкой «Украина». Еще на столе имелось сооружение вроде пюпитра, на котором лежала толстая книга, раскрытая посередине. Я полюбопытствовал — по-моему, я уже упоминал о своем чрезмерном любопытстве — и опять удивился, несмотря на прежнее твердое свое решение ничему в этом странном сне не удивляться. Книга эта оказалась собранием сказок братьев Гримм, с картинками. А я готов был голову дать на отсечение, что кто бы ни был хозяин (хозяйка) этого кабинета, он (она) — серьезный исследователь. Такой солидностью веяло от длинных рядов книжных полок, пишущей машинки, деревянного стаканчика с остро заточенными карандашами, стоящего на столе. Впрочем, присмотревшись к книгам на полках, я увидел, что почти все эти книги — сказки, народные или литературные. Кроме них, я заметил на полках справочники по физике и математике, несколько учебников для старших классов средней школы, несколько философских сочинений — «Критику чистого разума», например, и даже пресловутый «Материализм и эмпириокритицизм».
Но когда я потянулся взять с книжной полки томик Толкиена, меня остановило сердитое восклицание:
— А ну не трожь!
Я обернулся.
Опять эта птица — она сидела на двери сверху, как на насесте, и буравила меня взглядом своих желтых глаз.
— Положи книжку на место.
Я повиновался.
— Принял ванну?
Я кивнул.
— Тогда быстренько марш в кухню, поешь — и в постель. И никуда больше не суй свой длинный нос, понял? Неужели мама не научила тебя простейшим правилам приличия?
Как говорится, крыть было нечем. Я послушно повиновался.
Коридор — паркет, зеркала по стенам самых разных размеров, конфигураций и стилей — сверкал, сиял и искрился. При этом пол не уступал в блеске зеркалам — в половицы можно было глядеться, так он был натерт. Глаза заболели от всего этого великолепия.
В уголочке на малюсеньком столике скромненько пристроился телефонный аппарат.
— Можно позвонить? — обратился я к птице. — А то дома волнуются.
— Нельзя, — сказала птица как отрезала.
