— Ты-то отлипни, я хочу Доктора угостить. Слышь, Доктор, — снова повторил парень, — как человека прошу, пойдем выпьем!
— Такому легче дать, чем остаться девушкой, — пошутил добродушно Наумыч.
Но парня эта шутка вдруг задела.
— Ах ты, сука! Шмази давно не пробовал? — пробормотал он, поставил криво стакан на край ближней тумбочки, так что тот обрушился на пол, и попытался провести ладонью с растопыренными пальцами по лицу Наумыча.
Наумычу, естественно, этот жест не понравился. Он отстранился и легко оттолкнул длинную руку парня.
Парень в ответ неуклюже протянул другую руку к горлу Наумыча. Тот, приняв боксерскую стойку, отбил руку и несильно врезал парню в скулу.
— Кончайте, парни! — успел выкрикнуть Николай.
Но было уже поздно.
— Значит, ты так! — обиженно проговорил парень.
Он немного пошатался, как бы раздумывая, потер скулу, а потом неожиданно ловко нагнулся и схватил единственный свободный табурет за ножку. Через минуту в комнате была уже смертельная свалка.
На шум из соседней комнаты выбежали продолжавшие выпивать соседи. Кто-то вступился за именинника, который уже размазывал по физиономии кровь, капавшую из носа, кто-то, наоборот, стал их растаскивать. В тесном пространстве комнаты как следует развернуться было трудно, и кончилось тем, что все повалились друг на друга.
Кто-то зычно захохотал, и, к счастью, свалка на этом закончилась. Все же кое-какие следы начавшегося было побоища на лицах запечатлелись. Не считая разбитого носа парня, у троих под глазами расплывались могучие синячищи. В том числе и у Николая.
На другой день Николая вызвал майор.
— Подождите, синяк хоть запудрим, — предложил Наумыч.
Хотя за процедурой наложения грима следила вся комната, подавая советы, кончилась она неудачно.
— Тут легче мозги запудрить, — ворчал Наумыч. Стесняясь фиолетово-черного фингала под глазом, Николай вошел в кабинет майора и доложился.
— Красив! Смотреть противно, — проговорил майор. — Садитесь и опишите подробно весь ход события.
И он положил на стол перед Николаем лист бумаги.
— Какого события? — с деланным удивлением спросил Николай.
— А то вы не знаете…
— Я и в самом деле не знаю…
— Да знаете вы все, — устало проговорил майор. — Учинили пьяную драку. Вон какой разукрашенный. Я-то собирался через месяц представить вас на сокращение срока. За примерное поведение и отличную работу. А теперь что?
— Но вы же знаете, я не пью… И драки не было.
— Не знаю. Откуда мне знать… Опишите подробности инциндента.
Он так и сказал — «инциндента», и Николай с трудом удержал себя, чтобы не поправить.
— Так не было ничего. А в том, что я не пью, вы могли удостовериться…
— Бросьте дурочку валять. Уж вам-то стыдно, Горюнов! Пишите, пока с вами как с человеком разговаривают. Я вам повторяю — через месяц решается ваша судьба, а вы тут как не знаю кто!
— Но мне и в самом деле нечего писать, — уныло повторил Николай.
— Хорошо. Коли так, подробно опишите обстоятельства, при которых получили свое легкое телесное повреждение. Лично вы.
Николай пожал плечами и написал на листке несколько строк. «Я, Горюнов Николай Николаевич, такого-то числа во время чтения журнала решил подняться с постели и, споткнувшись о ножку стола, ударился об угол тумбочки, чем нанес себе легкое телесное повреждение в виде синяка под глазом».
— Вот, — подвинул он листок к майору. — Все, что я мог написать.
— Так, значит! — И майор усмехнулся.
— Вот, — подвинул он листок к майору. — Все, что я мог написать.
— Так, значит! — И майор усмехнулся. — А вот соседи ваши показывают другое. — Он вынул из папки несколько страниц, исписанных крупными корявыми буквами, прикрыл ладонью подпись и прочитал: — «Зная про мой праздник, Горюнов стал показывать ко мне презрение и оскорблять меня сначала в устной форме, а потом в физической. Когда я намекнул ему на его плохое поведение, он встал с кровати и разбил мне нос». Вот как ваши товарищи показывают. — И майор вернул листки в папку. — Взрослые ведь люди! — проговорил он грустно. — А как пацаньё! Тюрьма по вам плачет. Идите, Горюнов. И не удивляйтесь, если на выездной сессии суда дело о сокращении вам срока рассматриваться не будет.
— Доктор, ты чего не такой? — заволновались соседи, когда он вернулся в комнату.
Николай лишь удрученно махнул рукой. Пересказывать дурацкое заявление именинника — нарываться на новый «инциндент». Тогда и в самом деле можно проститься с надеждой.
— Именинничек-то наш не прост, — лишь сказал он.
И соседи поняли все.
— Ну сука! — изумился один из недавно подселившихся жильцов. — Сам же заварил, и сам настучал.
— Только не тут, на улице поговорим, по-трезвому, — предложил Наумыч, — чтобы Доктору путевку на волю не смазать.
Пожилой, всегда спокойный человек с большой лобастой головой и седоватым ежиком подставил эту свою голову под проволочный нож полуавтомата, и нож в одно мгновение отрубил ее.
За четыре дня до этого в их комнате случилось примерно то же самое, что и в комнате Николая. Была пьяная драка, только с более тяжкими последствиями: выбили оконные стекла, кровью залили пол и забрызгали стены, на «скорой помощи» увезли двоих.
Фамилия пожилого, всегда уравновешенного человека была Потапов. Через полтора месяца он, как и Николай Николаевич, надеялся на досрочное освобождение.
Николай Николаевич не знал, как и о чем они поговорили с майором, но в результате майор объявил Потапову, что тот отбудет весь срок, от звонка до звонка.
А теперь голова Потапова, сброшенная с ленты конвейера, лежала на цементном полу и смотрела на всех широко открытыми глазами. Тело же, обхватив руками металлический корпус, висело сбоку конвейера. И Николаю Николаевичу на секунду показалось, что это просто такой прикол — абсолютно же здоровый и целый Потапов нагнулся и рассматривает что-то на полу с другой стороны конвейера. Или дурное кино, где тело в конце концов подхватывает руками собственную голову и ставит ее на место.
Кто-то, быстрее всех сообразивший, что делать, вызвал по внутренней связи инженера по безопасности. Остальные из всех трех бригад стояли, сгрудившись, и молча смотрели в остановившиеся глаза Потапова.
— Переживал сильно… — объясняли люди из его бригады.
— Дни до воли пересчитывал, жена, говорил, на двадцать лет младше….
Прибежал инженер по безопасности, ругаясь густым матом, стал вызывать «скорую помощь».
Но прибывший со «скорой» врач лишь развел руками:
— Я-то что могу сделать? Мы головы на место не пришиваем.
— Но вы хоть в больницу увезете, — стал было убеждать инженер.
И врач взглянул на него как на сумасшедшего:
— В больницу мы увозим больных.
И врач взглянул на него как на сумасшедшего:
— В больницу мы увозим больных. А для таких — труповозка. Туда и звоните.
Все следующие дни Николай приказывал себе о своем сроке не думать. Только это не получалось: о возможной свободе забыть невозможно. До выездной сессии оставался лишь месяц.
— А то, может, задержитесь? У сына через неделю экзамен. Шучу, шучу, — проговорил майор, увидев, как переменилось лицо Николая Николаевича.
Был конец мая. Здесь, под Выборгом, еще только отцветала черемуха, а в Питере в садике за Александро-Невской лаврой, куда они ходили с Димкой гулять, уже распустилась сирень.
