— Это вы правильно, господин доктор, — сказал он. — Пусть эти бестолочи запомнят нас как честных людей.
К честным людям Жиро относил всякого, кто не стремился дать в ухо каждому встречному. В чем-то он был, безусловно, прав.
— Хороши солдаты, — продолжал он, — вы на их ноги посмотрите. Сапог у них нет, что ли?
— Н-да, — скептически хмыкнул Бэрд, — кажется, эта так называемая обувь сплетена из соломы. Никогда еще не видел, чтобы люди носили на ногах корзины. Да еще и королевские солдаты. Сброд. Что бы они с нами сделали, с этими своими кремневками?
На палубе вновь появился бородатый парень в сопровождении Эйно. Его загорелая, выдубленная морским ветром рожа лоснилась от удовольствия. Сказав что-то князю, он с почтением поклонился и махнул рукой своим служивым, которые, едва завидя его, отодвинули угощение под планшир и сделали вид, что изо всех сил несут службу.
— Жадный, гад, — весело объявил Эйно, глядя, как отчаливший катер жмет к берегу. — Ута ему понравилась, т-ты посмотри на него. Просил продать. Знаете, какую цену давал?
— Какую? — выпучил глаза Бэрд.
— Трех баранов и ослицу. Свирепая, говорит, женщина, мне как раз такая и нужна. Верблюдов пасти, поняли? Лучше ее на берег не пускать, а то выкрадут и отправят… на пастбище.
Мы с Бэрдом покатились со смеху.
Вот это да, подумал я, отсмеявшись, так здесь еще и рабство? Святые великомученики! Без пистолета, а лучше двух, я на сушу не пойду.
— Кстати, об оружии, — Эйно стал серьезен, — этот оборванец объяснил мне — я, правда, и раньше такое слышал, но теперь уж знаю точно: у них нельзя ходить с мечом. А с кинжалом — сколько угодно. При этом, что совсем уж остроумно, к мечу у них приравнивается ружье. А вот пистолет, как можно было догадаться, к кинжалу. Так что примите к сведению. Та-ак… со мной поедет Маттер и, если хотите, вы, господин Бэрд.
— Мы едем за лошадьми?
— И за лошадьми тоже. Впрочем, всему свое время. Надо взять пресную воду: таможенник рассказал мне, как это сделать, кое-что из продовольствия, и навестить одного человека. Будьте готовы через четверть часа, ясно?
На пристани уже собралась целая толпа. Размахивая руками, о чем-то, видимо, споря, они пялились на наш корабль так, словно ожидали пришествия местных богов. Народ произвел на меня впечатление: мне еще не приходилось видеть таких чумазых оборванцев. В большинстве своем они носили грубые холщовые штаны, кое-как скроенные куртки из прокисшей овчины и высокие конусовидные шапки с меховой оторочкой. Да уж, со стороны моря блистательная Лауда походила не на столицу государства, а на грязный рыбачий поселок. Рыбой здесь и в самом деле воняло от души.
Бэрд первым взобрался на выщербленный камень причала и помог подняться Эйно. Едва я покинул шлюпку, матросы тотчас налегли на весла и погнали ее обратно в море. Публика, толпившаяся на берегу, опасливо шарахнулась в сторону, давая нам дорогу. Эйно уверенно прошел вдоль причала и вышел к неровной каменной лестнице, ведущей наверх, к торговым улочкам. Там мы нашли нечто вроде извозчика — двуколку с тощей заморенной кобылой какой-то непонятной пегой масти. Лоттвиц что-то сказал вознице, бросил ему в ладонь серебряную монету и сделал нам знак забираться.
Дальнейший пейзаж меня не очень разочаровал. Все было приблизительно так, как я и ожидал. Вслед за узкими и грязными торговыми кварталами начались запутанные, такие же узкие, но уже не вонючие и почти чистые улицы, застроенные облупленными каменными строениями. Похоже, здесь были просто помешаны на балконах и балкончиках — они гроздьями свисали с каждого фасада. Чем дальше мы отъезжали от берега, тем все более чистая публика попадалась нам навстречу. В конце концов двуколка затарахтела мимо громоздких и нелепых двух-трехэтажных особняков, прятавшихся за высокими вымазанными глиной заборами. Глядя по сторонам, я вдруг понял, что за все время, что я находился в благословенном Бургасе, мне не встретилась ни одна женщина. Сей факт наводил на довольно печальные размышления. Я вспомнил предложение таможенного чина и подумал, что Шахрисар нравится мне гораздо больше. Там тоже рабство, там вообще на каждом шагу воры и бандиты — но там, по крайней мере, не принято считать своих жен и матерей скотиной, которая должна жить в хлеву и не показываться на улице.
Мы остановились возле высоких, окованных металлом ворот какого-то богатого дома. Эйно оглядел небольшую калитку со смотровым окошком и с маху врезал по ней рукоятью пистолета.
— Не нравится мне здесь, — заметил Бэрд, ежась от холодного ветра. — Мрачно как-то, тебе не кажется?
— Кажется, — согласился я и погладил торчащий из кобуры «Вулкан».
— Скорей бы отсюда. Смотри, на улице — ни единой души, а у меня, тем не менее, такое ощущение, что за нами наблюдают…
— У меня тоже.
В окошке появилась какая-то непонятная расплывшаяся рожа и что-то возмущенно прочирикала. Эйно ответил ей на том же самом птичьем языке. Рожа исчезла.
— Пошел доложить хозяину, — сказал князь. — Да, гостеприимная страна, ничего не скажешь. Бэрд, сколько у вас пистолетов?
— Два, ваша светлость. Позволю себе заметить, я умею стрелять с двух рук.
— Хорошо. Постарайтесь поменьше их демонстрировать. Тебя, Мат, это тоже касается.
Я пожал плечами и передвинул кобуру правее, пряча ее под полой куртки. В этот момент калитка вдруг распахнулась, и перед нами склонился в поклоне жирный евнух, оснащенный парой кинжалов и пистолетом за поясом.
— Ну и пират, — буркнул про себя Бэрд, проходя вслед за Эйно на территорию усадьбы.
Слуга провел нас каким-то глиняным туннелем с узкими каплевидными окошками в боках, и вот мы вошли в дом — которого, кстати сказать, снаружи почти не видели. Воистину, в Бургасе царили странноватые нравы.
Оставив нас в небольшом помещении, вся обстановка которого состояла из грубых циновок на глиняном полу, кастрат сделал знак подождать и исчез, скрывшись за занавесями. По виду Эйно я понял, что такая любезность начинает действовать ему на нервы. Однако ждали мы недолго: не прошло и минуты, как в комнату вошел высокий светлобородый мужчина в высокой шапке, украшенной жемчугом и расшитой серебром жилетке, наброшенной на голое тело. Вместо шаровар на нем была длинная черная юбка из какой-то плотной материи.
— Четыре к семи, — произнес Эйно, глядя ему в глаза.
Хозяин поклонился и ответил по-пеллийски с сильным, режущим ухо акцентом:
— Пять от десяти. Меня зовут Ромир. С этой минуты я ваш слуга. Пожалуйте в трапезную.
Есть? Здесь? Что же они мне предложат — протухший бараний жир и кашу из кислой соломы? Попытавшись представить, чем нас будут сейчас кормить, я скривился и ощутил спазм в желудке. Наверное, следовало бы прихватить что-нибудь с «Брина». Бэрда, по-видимому, посетили те же самые мысли. Поглядев на меня, он незаметно провел рукой по горлу и сморщил нос — однако же мы ошиблись, да еще и как.
Двигаясь за хозяином, мы вдруг оказались в светлом и просторном зале, где стоял круглый, застеленный тяжелой скатертью стол и несколько высоких стульев. С низкого потолка свисал на цепи витой светильник, чем-то похожий на раковину морской улитки. А на столе не было ничего похожего на бараний жир.
