Но в чем ее суть?
В задумчивости он оглядел отсек — обширный, но обставленный с той спартанской простотой, которой отличались здесь даже апартаменты высшего командного состава. Встроенные в стены полки и шкафы, бар за откидной панелью, столик с парой кресел, койка — точно такая же, как в его каюте на «Палладе», видеорама с полотном «Переход Суворова через Альпы», а под картиной — терминал экстренной связи… Наружняя стена была из прозрачного пластика, и за нею сияло темно-фиолетовое небо с заметными даже днем звездами. Базу «Олимп» врезали в склон вулкана на высоте двадцати километров, так что воздуха за окном не хватило бы ни комару, ни мухе, ни уроженцу Тхара. Но отсутствие атмосферы и царивший снаружи лютый холод не ощущались — все здания и ангары базы были хорошо герметизированы.
Шагнув к стене с картиной, Командор вытянулся под строгим взором Суворова, отдал салют великому полководцу и ткнул клавишу на пульте терминала. Снежные Альпы, хмурые солдаты-усачи и Суворов на коне вмиг исчезли, сменившись помещением с кольцевым экраном у потолка и множеством других экранов и голограмм, висевших в воздухе. В середине виднелось кресло-кокон модели ЛКП, [38] прозванное на Флоте «медвежьей берлогой». В кресле, запакованный по шею — так, что только торчала голова, — сидел Патрик Домарацкий, комендант базы «Олимп», сослуживец и старый приятель Олафа Питера Карлоса. Отсек с экранами, бывший его кабинетом, находился в недрах горы, но тем не менее мог считаться самой высокой точкой над уровнем моря в Солнечной системе — как, впрочем, и в любой другой. Гигантов, подобных вулкану Олимп, пока еще нигде не обнаружили.
— Свободен, Патрик? — спросил Командор.
— Если это шутка, Петр, то плохая, — отозвался Домарацкий. — Но для тебя найдутся три минуты. В память о крейсере «Урал» и коммандере Ракове, спускавшем с нас стружку.
— Какой «Урал»! Мы на «Койоте» вместе служили, — буркнул Командор.
— На «Урале», у папаши Птурса, — возразил Домарацкий, не спуская глаз с какой-то голографической таблицы. — У тебя что, мозги прокисли или память в Вавилоне прокутил? Служили на «Урале», а потом ты перевелся на «Палладу» и улетел на Тхар. Вроде бы даже женился… Так?
— Так. — Лицо Командора помрачнело. — Женился… То была ошибка юности.
— Юность для того и дана, чтобы совершать ошибки, — раздалось в ответ. — Ну, к делу… Ты чего хочешь, камерад? Есть претензии? Учти, я поселил тебя в лучшей каюте на семнадцатом ярусе — вид на кратер, в баре — коньяк, кислород по адмиральской норме… Доволен?
— Претензий нет, я всем доволен. Однако имею вопрос. Давно я тут у вас не был, очень давно, а жизнь идет и преподносит разные сюрпризы… Может, секретный проект появился, какой-то новый грандиозный план? — Командор поскреб небритую щеку.
— Не собираетесь что-нибудь в распыл пустить? Скажем, Европу?
— А зачем? — удивился бывший сослуживец. — И почему именно Европу? Там людей полтора миллиарда, и что ни город, так исторический памятник… Нет, Европу трогать нельзя, никак нельзя. Это ты слишком размахнулся, камерад!
— Я не про ту Европу, что на Земле, а про небесное тело. Слышал о таком? Четвертый спутник Юпитера, — начиная раздражаться, пояснил Командор. — С этой Европой все в порядке?
— Пока летает. Льды на месте, трещины тоже, ничего там не меняется. Самый унылый уголок в Солнечной системе. Никто интереса не проявляет ввиду полной бесперспективности. — Домарацкий попытался пожать плечами, но в коконе это было невозможно. — А что? Хочешь там поселиться, выйдя на пенсию?
Ему ничего не известно, решил Командор и, бросив взгляд на винтовку Мосина, хрипло каркнул:
— Нет. Что мне делать в этой вонючей дыре? Лучше застрелюсь, благо есть из чего.
— Из чего, это я понимаю, — с иронией произнес старый приятель. — А вот почему? Надеюсь, не из-за женщины? Тут с Гондваны слухи дошли…
— К черту Гондвану! К черту слухи! В преисподнюю всех баб! — вконец разъяришись, прорычал Олаф Питер. — Я о другом с тобой толкую, проклятый недоумок! Я тебя спрашиваю…
Изображение исчезло, но на вокодере все еще горел зеленый огонек. Наконец после паузы раздался голос Домарацкого — официальный и холодный, как льды на четвертом спутнике Юпитера:
— Комендант базы — коммодору Тревельяну-Красногорцеву. Прошу не засорять эфир. Информирую о полученном мной распоряжении Штаба: предоставить транспорт коммодору Тревельяну-Красногорцеву для перелета в известный ему пункт в пределах Солнечной системы. Корабль ожидает вас, коммодор. Надеюсь, вы не задержитесь на территории вверенного мне объекта.
На экране опять появилась картина, но другая, не героический поход в заснеженных горах, а полотно Верещагина: поле боя, заваленное мертвыми телами, с внушительной пирамидой черепов. Командор полюбовался послебатальной сценой, представил, что черепа — дроми или хапторов, потом взглянул на винтовку и вовсе успокоился.
— Эти старые друзья!.. — пробормотал он, направляясь к бару. — Так обидчивы! Резкого слова не скажи!
В баре нашлись три бутылки. Выбрав сосуд с семью звездами, он глотнул из горла, сморщился и решил, что коньяк мог быть получше. Особенно для сослуживца с «Койота»! Или с «Урала», черт его дери!
Командор отпил еще глоток и, опустившись в кресло, предался воспоминаниям.
Домарацкий, пожалуй, был прав — служили они на «Урале». Точно, на «Урале»! Питер Олаф — тогда еще не Командор — попал на этот крейсер c «молнией» энсина на воротничке, сразу после Академии. Хорошо попал, к адмиралу Вальдесу, о котором ходила молва, что не проиграны им ни крупная битва, ни мелкая стычка. Еще говорили, что был Вальдес в Защитниках лоона эо, оборонял Данвейт и потому знает тактику дроми как свой адмиральский салон на «Урале». Шептались еще, что у Вальдеса есть особый дар, редкое свойство воображения: будто может он представить всю свою флотилию и корабли врага, увидеть, что и где находится в пространстве, и рассчитать схему сражения лучше, чем любой тактический компьютер. И было это, надо думать, не легендой — хоть восемь лет спустя Вальдес погиб в бою, но и в последней своей битве одержал победу.
Лихой адмирал! Юный Олаф Питер считал, что ему крупно повезло. Правда, были поначалу кое-какие неприятности — стажировка на камбузе и в блоке утилизации, проще сказать, при гальюнах. Но затем его перевели в оружейную секцию к папаше Птурсу, то есть к коммандеру Степану Ракову, и тот преподал энсину науки, которым не учат в академиях: как стрелять из главного калибра, как драться саперной лопаткой, как пить, не закусывая, ром и шкурить подчиненных. А еще придумал энсину кличку Командор, так как Олаф Питер в стойке «смирно» был подобен статуе — той самой, что утащила Дон Жуана в преисподнюю. С той поры и повелось: Командор да Командор…
Олаф Питер снова хлебнул из бутылки. Зря обидел Патрика, подумалось ему; камерад ведь прав, служили вместе на «Урале»! «Койот» — это уже потом, после Тхара…
Тхар, Роон и Эзат, дальние планеты на окраине Провала, были захвачены дроми в самом начале войны. Первый поход для их освобождения кончился разгромом: дроми уничтожили тяжелый крейсер «Мальту» и три сопровождающих фрегата. В те годы перевес был на стороне врагов — Федерация с трудом обороняла линию Фронтира, и считалось удачей, если дроми атакуют с преимущетвом пять к одному. Но вскоре со стапелей Плутона и Астероидного Пояса начали сходить корабли класса «Паллада», с мощным вооружением и отборными командами, что отчасти уравновесило силы воюющих сторон. Олафу Питеру опять повезло: он очутился на «Палладе» вместе с папой Птурсом — правда, без Патрика Домарацкого. Затем флотилия тяжелых крейсеров направилась к Гамме Молота, сожгла дредноуты дроми, а на Тхар и Роон были сброшены десантные бригады. Как оказалось, очень вовремя: восставшие тхары бились с врагом у Западного Порта и уже истекали кровью — бойцов у дроми было больше в десять раз. Олаф Питер спустился вниз с десантом и повел в атаку роботов. Там, на поле боя — как говорится, в огне и в дыму, — он и встретил Ксению Вальдес, дочку адмирала. Была она тощей и бледной, в грубых бутсах и мешковатом скафандре, но все же такой очаровательной! Светлые волосы растрепаны, глаза сверкают, личико в пыли и саже…
