— Что может быть лучше счастливых снов? Только счастливая реальность… — Марк улыбнулся в ответ брату, но улыбка получилась грустной. — Однако время войны нельзя назвать счастливым.
* * *
Плохих снов он и правда не видел. Остановившись перед каютой Хийара, Марк припомнил, что снились ему сады и улицы Ибаньеса, снился дом и снились Майя с Сашкой — будто вернулись они с Гондваны от маэстро Сабуро, а он встречает их в Западном Порту на взлетном поле. И не один — вроде бы Ксения с ним, Иван и все их дети, родные и приемные, а старший Диего — в форме коммандера и с сыном Эстебаном. Сон этот виделся Марку каждую ночь, только число встречающих возрастало: сначала появился братец Анте, потом Хийар и, наконец, покойные родители, а с ними — женщина лоона эо неописуемой красы, не иначе как Занту. Видно, Анат, проникая все глубже в его подсознание и посылая сны, учитывал, что для Хозяев самое дорогое — семья, и никого из близких нельзя забывать, даже тех, кто умер или находится в сотнях парсеков от спящего.
С такими мыслями Марк вошел в каюту, споткнулся на пороге и едва не взлетел к потолку — гравитация здесь была нулевой.
— Осторожнее, рини, — раздался голос Хийара. — Сейчас я…
Верх и низ обрели свои места. Марк покосился на хрустальный цветок с изящной ножкой, что вырастал из пола, то ли сиденье, то ли неведомый прибор, и решил не рисковать — прочность цветка внушала сомнения. В его собственном отсеке мебель была по-земному надежной, похожей на обычные кресла, столы и диваны, а здесь о назначении предметов оставалось лишь гадать. Он боялся усесться на светильник или особо ценный раритет, какой-нибудь шедевр инопланетного искусства.
Хийар, висевший у потолка, с появлением тяжести спланировал вниз, прямо на хрустальное чудо. Все-таки сиденье, подумалось Марку, но не для людей, для фей и эльфов. Пол позади него внезапно вспучился, ударил под колени, и Анат заботливо проворковал:
— Кресло для почетного гостя! Садитесь, Судья Вальдес!
— Сегодня он в игривом настроении, — заметил Марк, усаживаясь.
— Мы любим играть, да и вы, мне кажется, тоже, — отозвался рини. — Жизнь без игр была бы скучна, как Вселенная без звезд. Но, к счастью, у нас есть и звезды, и игры.
Они помолчали. Затем Хийар промолвил:
— Я вспоминал рассказы Занту, моей тальде. Трое охраняли ее торговый караван, все трое — люди, земляне, но не похожие друг на друга, как светила Ахад, Экур и Одрис. Наш отец был для Занту… — Он прощебетал длинное-длинное слово, возможно, целую фразу, и пояснил: — Свет в Бездне Одиночества, так она его звала. Кроме отца, были еще Страшный и Непонятный.
— Почему Страшный?
— У него на лице росли волосы, очень много волос здесь и здесь, — Хийар коснулся щек и подбородка. — Еще он очень громко говорил и размахивал руками… Тальде его боялась.
— Этот Страшный — Степан Раков, а Непонятный, выходит, — Кро Лайтвотер, — сказал Марк.
— Оба сражались с дроми и погибли на крейсере «Урал» вместе с отцом.
— Пусть от их праха зажгутся новые звезды. Они это заслужили. — Хийар совсем человеческим жестом склонил голову. — Они были отважными людьми, и совершенное ими не забыто на Куллате, на Файо, Арзе и в других мирах. Не забыто! Ты видишь сам: мне разрешили вам помочь, и вот я здесь.
Марк нахмурился.
— Разрешили помочь? Что это значит, рини? Мы в Федерации считаем, что лоона эо всегда нейтральны и никому не помогают. Сказать по правде, я был удивлен, когда…
Хийар прервал его плавным жестом.
— Ты Судья, рини. Я думаю, ты размышлял об эволюции законов. Сначала им подчиняются под страхом наказания, но с течением лет для многих и многих, для большинства, законы становятся обычаем, естественной привычкой — например, запрет на убийство. А что потом? Что происходит с законами, когда их соблюдают не сотни лет, как у вас, и даже не тысячи, а десятки тысяч? Что, рини?
— Закон становится социальным инстинктом, — ответил Марк. — Или, если угодно, нормой жизни, которая принята всеми и не требует механизма принуждения.
— Именно так. Но эти нормы различаются по важности, так как лишь иерархия меж ними позволяет избежать противоречий и конфликтов. Например, в ситуации, когда первый закон велит делать одно, а второй — другое. Тогда возникает вопрос: что важнее, что предпочтительнее? Ты, вероятно, встречался с подобной дилеммой.
— Да, и весьма нередко.
— Существует норма или, как тобою сказано, социальный инстинкт: лоона эо хранят нейтралитет, не вмешиваются в войны младших рас и никого не снабжают оружием. И есть другая норма, более сильная, чем принцип невмешательства: каждый товар или услуга должны быть оплачены по справедливой цене. Я ведь тебе говорил: мы — прагматичная раса! — Губы Хийара на миг растянулись в улыбке. Потом улыбка погасла, и рини сказал: — Вспомни, что случилось тридцать лет назад — точнее, тридцать четыре, в 2318 году по вашей хронологии. Дроми атаковали Данвейт и другие пограничные миры, мы не сумели их сдержать, и Федерация пришла на помощь. Ваш флот сражался вместе с нашими наемниками, и в том бою погибли тысячи, погиб отец и его люди, погибла твоя тальде… Лоона эо не забыли этот долг.
— Битва у Голубой Зоны… — прошептал Марк. — Я был там, но не видел гибели «Урала»… В боевом коконе смотришь на то, что является целью…
— Битва у Голубой Зоны, — повторил Хийар. — Наш долг! Поэтому лоона эо откроют людям путь в тоннели Древних.
— И ты…
— Я прилетел, именно я. — Хийар закачался на своем хрустальном насесте. Лепестки цветка вытянулись, приподнялись и охватили его тело до пояса. — Я прилетел, рини. Ведь это мой отец сражался в том бою! И только у меня есть родичи среди людей!
Вновь наступило молчание. Голова у Марка немного кружилась — сказывались избыток кислорода и низкая гравитация. Хоть его и считали почетным гостем, состав атмосферы в отсеке не изменился — похоже, удобства Хозяина были у Аната на первом месте.
— Считается, что одиночество невыносимо для лоона эо и причиняет им тяжкие страдания, — с осторожностью произнес Марк. — Но ты прилетел без своих соплеменников. Или Первый с Анатом способны их заменить?
— Нет. — Рини как бы оттолкнул руками воздух, сделав жест отрицания.
— Рини как бы оттолкнул руками воздух, сделав жест отрицания. — Разумеется, я необычный лоона эо, ведь мой отец — землянин, и это оставило след в психоматрице. Но и мне одиночество тягостно и непривычно… — Он повернулся к Марку и прикрыл глаза; в тени длинных ресниц голубоватые пятна над скулами стали заметнее. — Никто не полетел бы со мной, кроме тальде, — произнес Хийар, и его черты вдруг исказились словно от невыносимой боли. — Никто! Но в других лоона эо нет нужды. Разве я один? Разве мой рини не здесь? Разве я не могу его коснуться и получить нужную силу?
Он готов помочь, но при известных условиях — желает путешествовать вместе с братом, всплыли в памяти слова Бранича. Теперь Марк понимал, что это не каприз, а очевидная необходимость; лишь потомок фаата, способный к ментальному общению, годился в спутники Хийару. На ничтожную долю секунды он ощутил пришедшую извне тоску, тяжкий груз одиночества, горечь разлуки с привычным и таким безопасным мирком астроида; этот ментальный импульс пронзил его раскаленной иглой, заставив содрогнуться. «Поддержи, дай мне силы!» — будто взывал его рини. Ответом на этот молчаливый зов стала волна, несущая нежность и спокойствие. Марк не сумел бы сказать, что породило этот отклик, был ли он осознанным или инстинктивным, но казалось, что цель достигнута — лицо Хийара посветлело.
