Вот такая дребедень меня мучила. Мучила довольно долго, с месяц или больше, иногда обманчиво затихая, чтобы в следующий момент обрушиться на мою голову с новыми силами. И логика не помогала. Да, я имел полное право уйти. Да, меня официально отпустили. Да, мое физическое состояние, скорее всего, не позволило бы предотвратить совершение преступления. Но что толку в логике, когда прямо перед глазами непристойно оголился факт: я ушел — человек умер?
Выкарабкиваться было трудно. Помню, полицейский психолог пытался мне помочь, но своими беседами только злил и действовал на нервы. Ох, сколько всяких гадостей я тогда наговорил бедной женщине… До сих пор стыдно встречаться.
Ох, сколько всяких гадостей я тогда наговорил бедной женщине… До сих пор стыдно встречаться. Она все делала правильно, но не учла главного. Мне нужно было найти ответы внутри себя, а не снаружи. Так уж я устроен.
Во-первых, следовало перестать спорить с независящими от моих желаний обстоятельствами. А во-вторых, нужно было раз и навсегда признаться самому себе: я не всемогущ. Просто? Да, на первый взгляд, и то, и другое легко выполнимо. Но попробуйте проделать это в молодом и полном сил возрасте, когда кажется, что можешь свернуть горы, стоит только поднатужиться и…
Наверное, я справился с душевными терзаниями только потому, что устал. Вымотался морально и физически. Иссяк настолько, что в одно прекрасное утро понял: больше не могу переживать. Не получается. Перегорел. После всего случившегося знакомые стали замечать, что я стал суше и холоднее в общении, но поскольку личностные изменения удачно совпадали со значением моей фамилии, дальше рассеянного удивления и шуток дело не зашло. Правда, примерно полгода спустя выяснилось, что проблемы вернулись или, что будет точнее, и в первый раз не думали меня покидать. Именно тогда, на грани отчаяния и надежды я познакомился с Максом, доктором Максом Лювигом, который… Научил меня многим интересным штукам, сам того не желая.
Втоптать себя в грязь не так уж сложно: отставьте чувства в сторону, поднимитесь на ступеньку вверх и пошире откройте глаза. Всего и делов-то.
«Открыть глаза… Нужно открыть глаза… Нужно?…»
Конечно, девочка. А то я уже заждался.
Она шевельнулась. Перевернулась на бок, оказавшись ко мне лицом. Глубоко вздохнула и распахнула веки.
Светло-голубой взгляд из зарослей бахромы пледа, натянутого на голову — картина, достойная кисти сюрреалиста.
— Почему ты здесь?
— Потому что сейчас не могу быть нигде больше.
А еще потому, что наша суровая хозяйка строго-настрого велела мне скрасить твое одиночество.
— Ты все время выполняешь только приказы? И никогда-никогда не хотел сделать что-то сам? Что-то свое собственное?
— Исполнять чужую волю всегда безопаснее: не несешь ответственности за свои действия. И не чувствуешь угрызений совести… Думаю, ты понимаешь, о чем я говорю.
Жмурится. Сжимает веки упрямо, сильно и совершенно бессмысленно. Потому что в следующее мгновение снова открывает глаза, виноватые и расстроенные.
— Я не могла иначе.
— Знаю.
— Почему ты не остановил меня?
— А разве нужно было?
— Но тогда бы…
Все верно. Если бы я схватил тебя за руку, вернул на место, получил бы пощечину и истерику на весь ресторан, зато фроляйн Нейман не лежала бы сегодня на мостовой под деловым центром. Скорее всего не лежала бы. Конечно, остается возможность умышленного убийства, инсценированного под суицид, но… В таком раскладе я сомневаюсь еще больше, чем в выводах относительно прожорливого парня.
— Женщина осталась бы жива? Да. Возможно.
— Так почему же…
Ты, и правда, не понимаешь? Или притворяешься? А-а-а, ты просто не хочешь! Все кусочки головоломки у тебя есть, правила, по которым нужно сложить картинку, тоже известны, но ты знаешь, что как только последний цветной кусочек картона займет свое место, отступать будет некуда. И все же, зачем пятиться назад, когда можно шагнуть вперед?
— Потому что каждый из нас вправе сам выбирать свою дорогу.
— Но это… жестоко.
— Это жизнь.
Мы не можем знать, чем отзовутся наши слова в чужих душах. Не можем, пойми. Собрать информацию, прописать методики и алгоритмы, построить модель, замкнуть цепь… И попасть впросак, потому что не учел насморка или вспышки гнева по поводу плаща, испачканного брызгами из лужи. Казалось бы, мелочи, но они могут перевернуть все с ног на голову, и человек поступит не так, как поступал во всех предыдущих похожих ситуациях, а совсем иначе. Добро бы, ровно наоборот, но в реальности вектор действия может направиться, куда угодно.
«Но ведь можно… узнать мысли… Мы же делаем это!..»
О, да! И много тебе помогали полученные из чужих голов знания? К сожалению, связь между мыслями и поступками настолько призрачна, что ее нет смысла учитывать. Лишь в половине случаев, прочитав намерения человека, можно быть уверенным в его действиях в следующий момент. Но только в следующий! Дай небольшую передышку, отвлеки внимание, позволь расслабиться или заставь напрячься, снова загляни в книгу чужого сознания и… Ужаснись от увиденного. Все будет не так, как прежде. И вовсе не так, как тебе думалось.
— Ты пробовал, да?
— Ради интереса. Несколько раз. Новизна ощущений и все такое.
— Это помогло тебе… стать черствым?
Ага, а еще — покрыться хрустящей корочкой. Что в том плохого? Я лично люблю сухарики. Особенно с пивом.
— А если серьезно?
— Я понял, что от меня почти ничего не зависит.
— Неправда! Если бы ты не позволил мне сказать те слова…
— Рано или поздно фроляйн Нейман услышала бы их. Может быть, не в сопровождении столь сильных эмоций, но поверь, сухое изложение фактов способно причинить не меньшую боль, чем напряжение чувств.
— Но можно было смягчить…
— И солгать? Любое искажение правды — это ложь. Даже комплимент, сделанный неискренне, из простой вежливости, является преступлением, потому что вводит в заблуждение, заставляет обманываться. Да, чаще всего никаких серьезных последствий не возникает, но и ты сама прекрасно знаешь, сколько вокруг примеров трагедий, произошедших из-за того, что маленьких девочек все детство называют принцессами, а маленьким мальчикам запрещают плакать, потому что слезы унижают мужчину.
Молчит.
Не хочешь спорить? Уже хорошо. Тебе сейчас важнее спрятаться за стеной чужих «умных» мыслей, чем думать самой. Пройдет время, придет спокойствие, вот тогда и вернешься к отложенным задачам.
— Ей было больно. Ей все еще было больно.
Знаю. Ты читаешь эмоции лучше меня, но даже я почувствовал…
Стоп. Экран телевизора донес до тебя ту же информацию, что и до меня? Уф-ф-ф…
— Позвольте поздравить вас, фроляйн Цилинска.
— Поздравить? С чем?
— С началом долгого пути. В ближайшее время тебе нужно будет посетить Коллегию.
Затравленный взгляд из бахромы:
— Зачем?
— Внести свое имя в списки и получить удостоверение.
— Но…
— Думаю, ты вполне успешно сдашь экзамен на сьюпа.
Еще более глубокое молчание, заполнившее сознание Евы целиком.
— Не бойся. Все получится.
— А если… Если я не хочу?
Эх, девочка, девочка… Твое желание уже не имеет ни малейшего значения.
Все получится.
— А если… Если я не хочу?
Эх, девочка, девочка… Твое желание уже не имеет ни малейшего значения. Так решила природа, возражения и протесты не принимаются. Вот в чем не смогу тебе помочь, так это в осознании, потому что в свое время выбирал сам. Хотел и сделал, не думая о последствиях, а потом винить оказалось некого, жаловаться — тоже, и мало-помалу все утряслось, улеглось и устаканилось. А стаканов было много, как сейчас помню.
