***
— И как скоро нам следует ожидать визита полиции, мистер Стоун?
Дайте-ка подумать. Новость прошла по всем местным каналам четверть часа назад. Примерно в это же время или чуть раньше в полицию поступило сообщение о происшедшем, стало быть…
— Вам не помешало бы взять несколько уроков актерского мастерства, мистер Стоун. Если хотите, я порекомендую опытного наставника.
Актерское мастерство? О чем она говорит?
Леди ван дер Хаазен укоризненно качнула головой:
— Не хмурьтесь так сильно, а то морщины на лбу станут еще глубже. Я ценю вашу искренность и открытость, но право, их могло бы быть поменьше.
— Простите, миледи, я не совсем понимаю, о чем идет речь.
Хозяйка строго улыбнулась уголками губ и подошла к окну, занимая в окружении тюлевых складок позицию, весьма удобную для незаметного наблюдения за происходящим на улице.
— Вы не умеете или не желаете скрывать свои чувства. В ответ на мой вопрос следовало или удивиться или, в крайнем случае, поинтересоваться, почему я упомянула полицию. А что сделали вы?
Хм. Я…
— Вы начали считать. В уме. Но не потрудились попытаться скрыть внезапно возникшую сосредоточенность. Какой вывод следует из ситуации? Вы наследили достаточно, чтобы привлечь интерес властей.
Какой вывод следует из ситуации? Вы наследили достаточно, чтобы привлечь интерес властей. А теперь все же расскажите, что именно произошло вчера в ресторане.
Разумеется, она права. Во всем. Почти. Забыла только одну несущественную с ее точки зрения деталь. Я не хочу скрывать свои чувства. Зачем? Таинственность так плотно прилегает к откровенной лжи, что временами их невозможно разделить. А лгать мне не интересно. Если я не врал даже в детстве, чтобы избежать наказания или получить незаслуженное поощрение, то став взрослее, окончательно отказался от напряжения фантазии с целью ввода окружающих в заблуждение. Единственное, что себе могу позволить — промолчать. Но получается, что мое молчание оказывается едва ли не красноречивее любых слов, как верно подметила леди Оливия.
— Ничего особенного.
Длинные пальцы поймали пушистую кисть шали:
— Позвольте вам не поверить.
— Это ваше право, миледи. Фроляйн Цилинска вела себя в полном соответствии со своим темпераментом и взглядом на жизнь. Если бы я попытался предотвратить ее прилюдное обращение к заказчице, проблем могло бы возникнуть больше.
Больших подробностей хозяйке не потребовалось, потому что заданный вслед вопрос нуждался только в коротком подтверждении:
— Девочка не сдержалась?
— Да.
Со стороны окна раздался печальный вздох.
— Я мог силой удержать ее на месте, но это привлекло бы внимание и вызвало вопросы со стороны посетителей и администрации заведения.
— Пожалуй. Ева необычайно импульсивна во время работы, — согласилась леди Оливия. — А публичный скандал нам не нужен. Итак, она… Что именно она сделала?
— Подошла к фроляйн Нейман и в нескольких словах изложила свои впечатления по поводу спутника заказчицы.
— Впечатления были верны?
Хороший вопрос. Откуда я знаю, что именно прочитала Ева? У меня возникли сомнения, но вполне возможно, что природный медиум чувствует мысли намного тоньше и правильнее, чем искусственно созданный, потому нет весомого повода ставить мое мнение выше мнения напарницы. Тем более что прочитанное очень во многом совпало.
— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть правильность выводов фроляйн Цилински.
Леди Оливия недовольно фыркнула:
— Но этот ваш ответ, мистер Стоун, только больше запутывает дело. Отказываясь принимать окончательное решение, вы тем самым словно утверждаете: имеются обстоятельства, не согласившиеся занять свое место в логической цепочке.
И почему я не умею так красиво говорить? Наверное, потому что и думаю несколько коряво.
— Да, миледи. Вы совершенно правы. Обстоятельства имеются. И я не готов назначить им какое бы то ни было место.
— Вам нужно время?
Для размышлений всегда требуется время, это бесспорно. Но не только оно, а в моем случае, и не столько. Мне нужно кое-что другое.
— И да, и нет, миледи. Мне необходима дополнительная информация.
— Какого рода?
— Трудно сказать. Но как только она будет получена, я пойму: это то, что нужно.
Хозяйка усмехнулась, не поворачиваясь в мою сторону и оставляя для меня загадкой выражение лица и истинное настроение взгляда, устремленного в окно.
— И все же, как скоро нам ожидать неприятный визит?
Она так и не забыла о самом первом вопросе? А у меня завязка разговора уже вылетела из головы…
Выпуск новостей вышел в 9.
15. Оцепление на площади было выставлено, самое позднее, в 9.35, потому что полицейский участок находится неподалеку от «Сентрисс». Не позднее 9.30 был отправлен вызов в Управление, в отдел по расследованию убийств: туда идут звонки по поводу любого трупа, обнаруженного на территории Ройменбурга. Не больше четверти часа обычно уходит на отфутболивание свежего покойничка к самому неудачливому или самому свободному инспектору отдела. Потом нужно найти машину, получить «добро» от комиссара, прибыть на место, немного помедитировать над трупом и заняться опросом свидетелей. На все про все будет затрачено не менее трех часов, по окончании которых потребуется еще выработка официальных направлений расследования.
— Думаю, сразу после обеденного перерыва.
— Почему не до?
Кто же променяет сытный обед на беседу со свидетелями?
— Такова полицейская практика, миледи.
— Поверю вам на слово, мистер Стоун. Итак, до обеда мы свободны в своих передвижениях и намерениях?
— Вполне.
— Тогда не смею более вас задерживать.
— Миледи?
— Возвращайтесь к фроляйн Цилинске. Или вы не считаете, что ей сейчас ваше общество необходимо чуть больше, чем мне?
Намек понятен. Иду. Сам напакостил, сам и буду отвечать. По всей строгости, потому что спрашивать с себя тоже буду сам.
***
Пух невесомых локонов на подушке. Темно-синие, бордовые и кремовые линии клетки на пледе, укрывающем хрупкое тело. Несмотря на худобу и изможденность, Ева не фарфоровая ваза, не упадет и не разобьется от случайного прикосновения, но что сейчас творится внутри сознания, погруженного в сон?
Думаю, что знаю. Нет, почти уверен. Со мной тоже произошло нечто подобное. Чуть мягче, пройдя стороной, но переживаний хватило с избытком.
Мы вели наблюдение за свидетелем, проходящим по очередному делу. Рутинная работа, многочасовое сидение на пятой точке, невероятная скучища и при всем этом — невозможность отвлечься на что-то еще. А тут еще сменщик выбыл из строя, и пришлось дежурить не двенадцать часов, а двадцать три… Положено было двадцать четыре, но старший офицер смены, прибывшей на час раньше, посмотрел на мое лицо и сказал: иди-ка отоспись, парень. И я пошел. Потому что слишком устал. Пришел домой, рухнул в постель, проспал часов десять, а на следующий день в участке узнал, что примерно за полчаса до официального окончания моей смены свидетеля убили.
Разумеется, мне было проще, чем Еве. Но это теперь я могу так говорить, а в те дни…
Никакие уговоры не действовали. Чувство вины не желало уходить, настойчиво, каждую минуту бодрствования и сна долбя мое сознание безыскусной и неопровержимой мыслью: человек умер из-за меня. Умер, потому что я ушел. Остался бы до конца положенной смены, все наверняка сложилось бы иначе. В конце концов, если бы убийство произошло всего на три четверти часа позже, я с полным правом мог бы считать себя всего лишь наблюдателем и…
