Короче, я рассказал ему все, что увидел той ночью, и провел по маршруту, которым следовал похититель. Корень молча слушал меня и только дважды грязно выругался — когда я рассказал, как вор прятал документы в вентиляционный короб в его кабинете, и когда я привел его кканализационному люку и, открыв его, показал ему текущую мутную водичку.
Корень молча слушал меня и только дважды грязно выругался — когда я рассказал, как вор прятал документы в вентиляционный короб в его кабинете, и когда я привел его кканализационному люку и, открыв его, показал ему текущую мутную водичку.
Корень швырнул в люк железяку и, задвинув крышку, спросил:
— А как ты сам проник в здание, тоже нырял в городские нечистоты?
— Так меня в здании не было. Я просто все это наблюдал, не выходя из собственной квартиры.
— И каким же образом ты это устроил? — проявил Корень явно нездоровый интерес.
— А тем же самым способом, которым заставил сегодня Глянцевый труп доложить о проделанной работе и полученной прибыли… — обозлившись, выдал я.
Корень поглядел на меня диким взглядом и вдруг спросил:
— Так он что… В смысле… Мертвый Борька что, на самом деле все это рассказал?!
— А ты что, при этом не присутствовал? Для кого же я работал ужасно вредную работу? Я, можно сказать, пупок надрывал, мертвяка на правду колол, а господин начальник даже внимания на мою трудовую деятельность не обратил! — Я разошелся и изгалялся на всю катушку.
— Ты знаешь… Ты знаешь, я думал, у меня галлюцинации начались. Я как увидел, что Борька язык убрал, глаза открыл и сел, сразу зарок дал — больше ни капли спиртного… — ошарашенный, Корень явно не знал, что и подумать.
— Ах да, я и забыл, что ты вчера в гордом одиночестве заливал огненной водой свой скорый конец и готовился хлебать тюремную баланду, когда я тебе документики твои позорные притаранил! — Я уже разозлился не на шутку.
Но Володька не обращал на мои издевки никакого внимания. Он, похоже, заново переживал впечатления от моего разговора с голым трупом в бескозырке. Несколько секунд спустя он вдруг замотал головой, а потом уставился на меня с явным ужасом и восхищением.
— Ну ты, конечно, не расскажешь, как ты это делаешь? — со скрытой надеждой в голосе констатировал он.
— Конечно, не расскажу, — согласился я. — Тем более что я сам до конца этого не понимаю. Ладно, все хорошо, что хорошо кончается, или, как говаривал покойник, — хорошо смеется тот, кто смеется последним. Так что радуйся жизни, Корешок. Пошли… — И я потянул его вверх по лестнице.
Он быстро пришел в себя. Что значит настоящий бизнесмен. Главное — результат, а как он получен… Да хоть с помощью Дьявола — ему все едино. Корень бодро вышагивал по лестнице, рассуждая, что необходимо будет установить на черных площадках стальные двери, а люк на… заварить.
А мне неожиданно стало как?то тоскливо. Вспомнился ночной разговор с бабушкой. Как она меня убеждала быть осторожнее!
На площадке я тронул Володьку за локоть и попросил:
— Слушай, я посижу здесь несколько минут. Мне подумать надо, а там у нас толкотня сейчас и гвалт.
Он долго смотрел на меня, кивнул и, уже открывая дверь, тихо спросил:
— Все в порядке? Может, надо чего?…
Я грустно улыбнулся и покачал головой.
Когда за ним закрылась дверь, я уселся на краешек относительно чистого подоконника и задумался. Сегодня вечером у меня предстояла важная встреча, которая еще неизвестно как кончится. Надо закруглить нерешенные дела. Никаких хвостов оставлять нельзя, чтобы потом стыдно не было. Да, собственно, у меня и оставалось?то доделать всего ничего.
12. Очисти совесть и попроси прощения…
…Чтобы чувствовать себя свободным в принятии каких?то важных решений, надо ни от кого не зависеть. Надо раздать свои долги и попросить прощения у обиженных тобой. Надо сделать так, чтобы о тебе вспоминали добром.
Все равно получается, что делаешь ты это все только для себя… И как потом бывает на душе светло и муторно…
Я глубоко вздохнул, прогоняя свою хандру, и негромко позвал:
— Афанасий…
Тишина.
Я позвал громче:
— Афонька, ты где? А ну?ка, давай сюда!…
В мусоре, пролетом ниже, что?то зашуршало, и по площадке промелькнула крыса. И опять все стало тихо.
Я встал и, приоткрыв дверь, выглянул в коридор. Двое ребят курили и, похоже, травили анекдоты. Уходить они не собирались.
Прикрыв дверь и подперев ее доской, я спустился на пролет ниже и опять уселся на замусоренный подоконник.
И снова позвал:
— Афонька, вылезай!…
Снова зашуршало и из?за рваной картонной коробки показалась белая шерстяная голова, сверкавшая голубизной маленьких глазенок. Голова посмотрела на меня, повертелась, оглядывая полутемную площадку, и наконец Афонька вылез на свет божий и робко подошел ко мне. Сегодня телогрейки на нем не было.
— Слушаю, господин, — сказал он, наклонив головенку, и сразу добавил: — Там мужики топчутся, я боялся, они услышат, как ты разговариваешь…
Я с улыбкой разглядывал маленькую грязно?белую меховую фигурку, стоявшую передо мной.
— Слушай, Афанасий, тебе не надоело в нежилом доме обретаться? Ты же домовой, тебе хозяйство положено вести. А здесь у тебя, небось, и каргорушей?то нет… — припомнил я незнакомое словечко.
Он поднял голову и как?то тоскливо на меня посмотрел:
— Конечно, нет… Откуда ж им взяться, каргорушкам?то? Хозяйства нет, хозяев нет, так одни насельцы — несерьезный народ. Со мной уже другие домовые и не водятся. А что я могу сделать, если жильцов?то переселили… — и он горестно вздохнул.
— А хочешь, я тебя в хорошую семью порекомендую?
— Как это?… — не понял он.
— Ну как… моему очень хорошему другу собака нужна. Ты же можешь собакой перекинуться. Только чтоб пес побольше был. Вот я тебя и порекомендую. Мне кажется, ты отличным домовым был. Что ж тебе пропадать? А?…
Голубые глазки засветились так, что можно было подумать, будто в голове у Афоньки зажглись два фонарика. Он облизнулся и неожиданно хрипловато спросил:
— И что, твой друг сам меня позовет к себе жить?…
— Если ты ему и его хозяйке понравишься — позовет. Но главное, как мне кажется, тебе надо будет подружиться с их сыном. Отличный мальчишка. Только мне кажется, он тебя сразу раскусит… Ну, что ты домовой.
— У него что, дар есть? — Афанасий, похоже, несколько оторопел.
— Это мне так кажется. Но может быть, я и ошибаюсь. В любом случае, Афонька, если ты или твоя Анфиска в этой семье чего по?крупному нашкодите, или Данилу обидите, я вас обоих в пыль размету… или размечу… или разметаю… Ну в общем — в пыль! Ты меня понял?! — Я скорчил самую зверскую рожу, на которую был способен.
Но домовой совершенно не испугался. Видимо, он уже прекрасно разбирался в моем истинном настроении и мог отличить, действительно я разъярен или прикидываюсь. Вместо того чтобы испугаться, он вдруг стал прыгать по площадке на одной ножке, припевая: «Мы поедем в новый дом… мы поедем в новый дом…»
Потом остановился и, уставившись мне в глаза, спросил:
— Когда?…
В его глазенках было столько нетерпеливого ожидания, что меня чуть не прошибла слеза.
— Я сейчас пойду Юрке позвоню, а ты со мной минут через пятнадцать — двадцать свяжись. Я скажу, когда и где тебе нужно будет меня ожидать. Постарайся большой собакой быть, не особо благородной, но и не совсем уж дворнягой. А то я твои привычки знаю — опять будешь на жалость бить. Да еще надо подумать, как твою Анфиску протащить.
