— Слушай, давай что?нибудь попроще… — обеспокоенно вмешался Юрка.
— Пусть колдует, пусть… — Светкин голосок явно дрожал. Похоже, она сама была не рада своему предложению, и от его немедленного отзыва ее удерживали только гордость и упрямство.
Я повернулся к Юрке:
— Попроще, говоришь…
Я почувствовал, что настолько рассвирепел от Светкиных нападок, что действительно поверил в свою способность немедленно сотворить что?нибудь ну совершенно чудесное.
Вообще?то мне всегда было свойственно быстро загораться какой?либо идеей и верить в ее очень простое и, что особенно важно, немедленное осуществление. Моим, друзьям, как правило, приходилось долго, с фактами и цифрами в руках, доказывать мне неосуществимость моей очередной идефикс. Вот и сейчас я, выпрямившись во весь рост, грозно озирался по сторонам, выбирая, что бы такое кардинально видоизменить одним волшебным движением руки.
Однако в темноте сада, среди неясных теней розовых кустов, ничего подходящего не находилось. Луна еще не взошла, а уличный фонарь, горевший метрах в тридцати от дома, нисколько не рассеивал густой ночной сумрак. И тут мне пришла в голову мысль.
— Сделаем совсем просто, — заявил я замершим в непонятном испуге супругам холодным замогильным голосом. — Как сказал Господь: да будет свет!
Я сложил ладони ковшиком и уже знакомым движением легко толкнул их вперед и вверх…
И из моих ладоней ударил вверх метровый оранжевый факел, высветив ярким беспощадным светом пораженные ужасом маски, в которые превратились лица моих друзей.
Я развел руки в стороны и прилепил оставшийся в левой ладони лепесток пламени к горлышку стоявшей на столе бутылки.
Несколько минут мы молча сидели за освещенным переливающимся пламенем столом, уставившись на изготовленный мною новый оригинальный осветительный прибор. А затем раздался неуверенный, какой?то надломленный Светкин голосок:
— У него зажигалка в руке… — Она явно не хотела верить в увиденное.
— Тогда уж огнемет, — задумчиво и совершенно спокойно отозвался Юрка. — И специальная бутылка из горючего стекла. — Он помолчал и добавил: — И только затем, чтобы нас разыграть…
Мы еще несколько минут посидели молча. А потом Юрик выдал резюме:
— Может, ты действительно уходил на пять дней в какой?то другой мир. Не знаю зачем. Не знаю как. Но если это и произошло, то, по?моему, из?за той самой книги. Я думаю, тебе стоит попытаться еще раз ее прочитать… А потом позвони деду, про которого ты рассказывал. Пожалуй, если кто и может что?то объяснить, то только этот дед, — и, опять помолчав, прибавил: — Ишь ты, книжки читать раздает. Единственные в своем роде.
Светка поднялась и каким?то тусклым голосом устало пробормотала:
— Поздно уже. Пойдемте спать.
Внутри у меня было пусто и темно. Ярость и возбуждение улеглись, оставив после себя темную усталость.
— Вы, ребята, простите меня, что я вас напугал. Я правда не хотел.
Огонек на бутылке помигал: «Хотел… хотел…» На мое плечо легла Юркина рука:
— Так нам и надо. Я же видел, что ты не выдумываешь, что тебе страшновато и ты растерян. Нечего было тебя дразнить. — Мы еще помолчали. Светлана стояла возле стола, не поднимая головы. — Ладно. Завтра смотаемся на Сенеж, искупаемся, успокоимся. Для спокойствия нет ничего лучше купания. Всё наладится. — Юрка похлопал меня по плечу. — Пошли спать. Как этот твой огонек загасить?
Я ухмыльнулся:
— Да как любую свечку…
Юрка наклонился и дунул. Огонек мигнул и погас. В темноте раздался его голос:
— Свет, бутылку на кухню отнесешь?
Темная неподвижная Светкина фигура вздрогнула, как от порыва холодного ветра, и отстранилась.
Огонек мигнул и погас. В темноте раздался его голос:
— Свет, бутылку на кухню отнесешь?
Темная неподвижная Светкина фигура вздрогнула, как от порыва холодного ветра, и отстранилась.
— Нет… ты лучше сам отнеси.
Юрка спокойно взял со стола бутылку и недопитые стаканы и шагнул в темноту ночи, по направлению к кухне. Яркие звезды помигивали в темном бархатном небе, в траве за изгородью не умолкая трещали кузнечики, покой летней ночи успокаивал и расслаблял.
— Илюш, это ты?… — Светкин голос успокоился, но звучал слабо и неуверенно.
— Я надеюсь, — ответил я после паузы. — Во всяком случае никаких физиологических, психофизических и идеомоторных изменений я в себе не отмечаю. Так, вернулся человек из недолгого путешествия, обогащенный новыми впечатлениями и знаниями. Ну, скажем, как Сенкевич после путешествия на «Ра».
— Сенкевич что, после путешествия на «Ра» тоже из голых рук факелы пускал? — Светка быстро приходила в себя.
— Нет, этому учат в других местах. — Я улыбнулся в темноте. — Хотелось бы только узнать, кто, как и зачем меня в это место отправил?…
Юрка вернулся, и мы пошли в дом. В прихожей, пожелав друг другу спокойной ночи, мы разошлись по своим комнатам.
Однако на этом этот странный беспокойный день для меня не закончился. Несмотря на то, что возбуждение улеглось, и я успокоился, сон долго не приходил. Сначала я разглядывал в темноте неясные расплывчатые тени на стене, потом включил настольный светильники достал «Волшебника земноморья». Не успел я прочитать и одной страницы, как в полной тишине дверь моей комнаты начала медленно открываться. Я не слышал, чтобы кто?то поднимался по лестнице, а она была достаточно скрипучей, поэтому невольно вздрогнул. Дверь неслышно и как?то торжественно распахнулась. На пороге моей комнаты в мятой полосатой пижамке, босиком стоял Данила, прижимая правый, крепко сжатый кулачок к груди. Я подскочил к двери и, подхватив его на руки, вернулся в постель. Данилка уселся на одеяле, поджав под себя ноги, и внимательно поглядел на меня. Затем он вздохнул и заговорил:
— Я тебе плинес один подалосек. Осень ценная стука.
Он разжал кулачок. На маленькой ладошке лежал небольшой ясный стеклянный шарик, державший внутри себя оранжевый отблеск светившейся на столе лампы. Я протянул руку, и Данила аккуратно переложил свое сокровище мне в ладонь.
— Слушай, это действительно очень ценная штука. Она и тебе пригодилась бы. Зачем ты мне ее отдаешь?
Я хорошо знал, что у мальчишки было немного дорогих для него вещей. Он не был жадным, но этот шарик, найденный им во дворе детского сада, был для него очень дорог. Мне не хотелось забирать у малыша ценную для него и совершенно не нужную мне игрушку.
Данила глубоко вздохнул:
— Он тебе сколо осень понадобится. Я тосьно знаю. — Он строго поднял вверх крошечный указательный пальчик. — Не потеляй!
Он начал кряхтя сползать на пол. Я встал с кровати и взял его на руки.
— Давай?ка, друг, я тебя отнесу в твою постель.
Данила обнял меня за шею и, когда мы вышли на лестницу, зашептал мне в ухо:
— Мамка уговаливает папку, сто ты не дядя Илюха, сто ты сюжой дядька и колдун. А папка говолит, сто она сосиняет елунду. Они все сепсются и сепсются, спать мешают.
— А ты их не слушай. Спи. А то завтра с утра мы купаться поедем, а ты спать будешь.
— На Сенеш?
— На Сенеж.
— Здолово!
Я отнес его в детскую, уложил в постель, укрыл одеялом и посидел рядом, пока не понял по тихому сопению, что он уснул.
Только поднимаясь по лестнице к себе на чердак, я понял, что Данила спит довольно далеко от своих родителей и, конечно же, не мог слышать их шепот. Вернувшись к себе, я достал Данилкин подарок и задумчиво покатал его по ладони.
Вернувшись к себе, я достал Данилкин подарок и задумчиво покатал его по ладони. Затем, тщательно спрятав шарик во внутренний кармашек сумки, я лег и погасил лампу.
