Кот насторожился: откуда?то старик знал, что он — Боевой Кот.
— Твои бы возможности, да в другом месте — тебя бы великие герои за пазухой таскали, как лучшего друга. Да ладно, всему свое время, какие твои годы? — опять улыбнулся старик.
Кот прикончил печенку и, усевшись на подобранный хвост, принялся умывать мордочку.
— Здоров же ты, Ванька, печенку трескать! — добродушно проворчал дед, аккуратно сворачивая грязную бумагу. — Ну ладно, пойду я. Жарко что?то. Полежать хочется.
Дед зашаркал вверх по лестнице. Кот, умывшись, покрутился в своем углу подоконника, опять улегся и прикрыл свои изумрудные глаза.
«Великие дела! Ха! Что ж, он готов. Только никаких дворов и подъездов! Никаких детей и старух! Чтобы трех маленьких собак и одну большую каждый день. Маленьких он будет драть сам, а большая будет подыхать от злости и разрыва сердца. А крыс давить, давить, давить!…»
Кот задремал.
И ему привиделся густой зеленый лес, пронизанный солнечным светом и теплом. Он, здоровенный Боевой Кот, благородной черной окраски с белой кисточкой на хвосте, бежал в мягкой свежей траве по обочине широкой проезжей дороги, петлявшей по лесу. А в зубах у него была зажата огромная бурая крыса с разодранной глоткой…
4. Путь (продолжение)
…Один мой хороший знакомый яростно придерживается принципа, по которому ожидает от жизни только всевозможных пакостей. «Все неожиданности я, таким образом, делаю приятными», — гордо заявляет он, обосновывая свой принцип. В результате он стал отпетым мизантропом.
Однажды в теплой, задушевной беседе за хорошим столом я светло позавидовал ему, заявив, что в его жизни бывают только приятные неожиданности. В ответ он, помрачнев, пробурчал: «Как ни готовься к худшему, все равно случается такая гадость, которой ты не ожидал…»
На ночлег мы расположились на опушке леса Золотой Погибели. Леди предупредила, что здесь кончаются ее владения, и она не знает, кончаются ли ее способности. «Поэтому, — сказала она, — лучше будет, если мы переночуем в моем лесу». И я с ней согласился.
Остановились мы невдалеке от тропы, по которой путешествовали весь день, на небольшой поляне, с трех сторон окруженной уже привычными дубами, а четвертой стороной открытой в травянистую равнину, напоминающую истоптанное пастбище. Тропа?дорога, петляя в негустой траве, пропадала в близком перелеске. Поляну пересекал маленький ручеек, вытекавший из близкого ключа. Привязывать Ворона я не стал.
— Никуда он не денется, — заявила Леди. Спустившись с седла и постояв минуту враскорячку, я отправился собирать хворост.
— Походи, походи, — пропел мне вслед насмешливый голосок, — а то засиделся, наездник.
Побродив по опушке леса минут двадцать, я понял, что никакого хвороста здесь нет. Лес, казалось, тщательно подмели. Мне ничего не оставалось, как только вернуться к месту нашей стоянки.
— Ой, бедный, и как же ты дотащил столько дров? Смотри, грыжа выпадет, вправлять некому. Вот страху?то всем будет — рыжий пришлец с огромной грыжей, — изгалялась Леди.
Я стоял, открыв рот, и смотрел на яркое пламя костра, полыхавшее на поляне. Трава под ним даже не пожелтела. Пламя начиналось прямо из воздуха и при этом потрескивало, как будто его подкармливали сухой березой. Над костром, на треножнике, висел котелок, наполненный водой. Леди примостилась рядом с огнем на небольшой кочке, поблескивая отраженным в рубиновых глазах огнем.
— Ну, Леди, — выдохнул я, — ты прямо как царевна?лягушка — вышла из лягушачьей кожи прекрасной девушкой, все приготовила и опять в кожу спряталась.
— Какое замечательное волшебство, — протянула Леди заинтересованно. — Заклинание скажешь?
Пришлось ей объяснять, что это не волшебство, то есть волшебство, конечно, только не в жизни, а в сказке про Ивана?дурака, то ли царевича, то ли крестьянского сына, который женился на лягушке, которая совсем не лягушка, а царевна, которую заколдовал Кащей?Горыныч, а кожу у нее дурак спалил в печке.
— У кого кожу дурак спалил, у царевны?
— У лягушки.
— Ну, лягушка?то — царевна.
— Лягушка — царевна, но у той своя кожа была.
— Так что, лягушка в двух кожах ходила?
— Нет, у лягушки своя, у царевны своя.
— Так лягушка сама по себе, а царевна сама по себе, каждая в своей коже.
— Да.
— Так, когда у лягушки кожу дурак спалил, как же она дальше жила?
Я, совершенно одурев от ее вопросов, уселся на траву и задумался.
— Во, расселся, как лягушка без кожи, — тут же раздался голос Леди. — Вода закипает. Давай готовь похлебку, у меня рук нет.
Я поднялся, подтащил к огню снятую с лошади сумку и раскрыл ее. Да, сумку собирал человек, хорошо знакомый с походной жизнью. Кроме уже знакомых мне копченого мяса и огурцов, в ней была еще одна кринка с молоком, только топленым, две небольшие краюхи хлеба, баночка с солью, пакет с чаем. Лежало еще что?то, но я дальше не полез, потому что наткнулся на средних размеров горшочек, в котором были, вы не поверите, замороженные пельмени. Почему они не подтаяли, я не понял, но, поскольку вода в котелке закипела, я, посолив, вывалил в нее все содержимое найденного горшочка.
— Ну и обжора! — сразу среагировала Леди. — Варит, как на четверых. Неужели все съешь?
— Ешь — потей, работай — мерзни, — бодро заявил я, помешивая пельмени деревянной ложкой, обнаруженной в кармашке сумки. — А потом, я надеюсь, вы, Леди, также примете участие в вечерней трапезе?
— Нет, я не хочу есть. Ну разве что немного молока.
— От такой диеты ноги можно протянуть.
— Вот и видно, что ты совершенно не знаешь физиологии зачарованных змей. Во?первых, если ты присмотришься повнимательнее, то обнаружишь, что ног у меня нет, и протягивать мне нечего, разве что хвост. Во?вторых, мне по роду своей деятельности положено практически не спать и практически не есть, а все свое драгоценное время посвящать охране доверенных мне ценностей. Понятно?
— Понятно. Придется справляться с харчами в одиночку.
Я нарезал себе хлеба и огурцов и, вооружившись ложкой, принялся таскать из котелка пельмени.
Когда я насытился, окончательно стемнело. Я переложил остаток своего ужина в горшочек, причем Леди не преминула хмыкнуть:
— Некоторые предпочитают похолоднее? — Но на меня уже навалилась усталость пополам с приятной сытостью. Поэтому, не выясняя природу ее замечания, я с трудом, в силу привычки, вымыл котелок, отстегнул пояс с оружием, улегся возле огня, положив голову на кочку, и тут же заснул.
Поэтому, не выясняя природу ее замечания, я с трудом, в силу привычки, вымыл котелок, отстегнул пояс с оружием, улегся возле огня, положив голову на кочку, и тут же заснул.
Проснулся я на рассвете. Солнце еще не встало, но было уже светло. Легкий туман окутывал все вокруг, наполняя окружающий воздух какой?то освежающей влагой. Было такое ощущение, что ночь кончилась едва начавшись. И хотя я чувствовал себя отдохнувшим, я совершенно не помнил ночи, как будто вечером меня выключили, а утром включили, и ночное время выпало из моей жизни. И еще я ощущал непонятную тревогу, хотя Поющий молчал, и, значит, схватки не предвиделось, а конь мирно дремал рядом, изредка похрапывая и встряхивая головой. Леди тоже помалкивала. Я приподнял голову и огляделся.
В мире царила тишина. Окружающий пейзаж не изменился. Рядом, свернувшись золотым клубочком, лежала Леди. Только по периметру нашей полянки стояла стена из серых каменных глыб высотой в полтора моих роста, стена без калитки и ворот.
