Расставались мы лучшими друзьями, и Прокопий Захарович долго махал нам вслед, прижимая к груди патент на звание «поставщика его императорского величества», выписанный Лисом прямо за праздничным столом.
Следующее утро у «лучшего друга» Лиса началось прескверно. Ни свет ни заря, вышибая ногой дверь, в его спальню ворвался генерал?аншеф, бряцая шпагой, наградами и помавая в воздухе куском той самой рвани, которую бедолашный купец неосторожно завез ко мне на склад.
— Ты что ж это, каналья, творишь! — грохотал он, сотрясая стены сруба. — Я тебя, каналья, спасаю, из петли вынимаю! Я тебе, сволоте, верю, дело с тобой веду, а ты и меня, как майора, надурить решил! В остроге сгною! С ядром на ноге ходить будешь! — Лис метнул в лицо купцу, пребывающему в предынфарктном состоянии, принесенную грязно?голубую ряднину. — Вот тебе «поставщик»! — Он схватил лежащий возле кровати Череповатова заветный патент и, разорвав его в клочья, швырнул в жерло голландки. — Сиди, жди, паскуда, за деньгами моими полиция придет!
Лис вышел, громко хлопнув дверью.
Продолжение истории я узнал уже от Никиты Ислентьева, которому надлежало поставить торжественную точку в нашем образцово?показательном наказании торговца. На следующий день после описываемых событий я умчался по делам дальше, имея в кармане изрядный запас «оборотных средств». Лис тоже отбыл по казенной надобности. Несчастный же купец еще неделю трясся в ожидании полиции. Когда же он наконец убедился, что никаких репрессивных мер не последует, то затребовал к себе старшего приказчика и, узнав от него, что ординарец премьер?майора забрал двадцать тысяч аршин первостатейного сукна, расплатившись государственным векселем, взвыл и начал биться головой об стол. Придя в себя, Череповатов кинулся к моему складу, но застал там только Ржевского с командой, загружающего последнюю повозку драгоценной материи. Вид гусарской сабли перед носом и поток отборной ругани заставил «потерпевшего» спасаться бегством в указанном поручиком направлении, сиречь в приемную тайной канцелярии, где его и встретил с распростертыми объятиями штаб?ротмистр Ислентьев.
Вид гусарской сабли перед носом и поток отборной ругани заставил «потерпевшего» спасаться бегством в указанном поручиком направлении, сиречь в приемную тайной канцелярии, где его и встретил с распростертыми объятиями штаб?ротмистр Ислентьев.
— Из ваших объяснений я ничего не понял, — прохаживаясь по кабинету, кинул он, не глядя на купца, чтобы не расхохотаться. — Вы говорите, что премьер?майор Камдил взял у вас сукно по шести копеек вместо пяти за аршин. Так чем же вы недовольны? Я вот смотрю, господин премьер?майор вполне доволен покупкой.
— Но вексель… — страдальчески выдавил Череповатов.
— А что вексель. Чем это вас не устраивает государственный вексель? Хотя дайте?ка, я погляжу на него поближе. Да?а, действительно, странный вексель, — продолжал он, беря вексель из рук купца. — Подпись неразборчива, бумага бледновата. Где вы, говорите, его взяли?
— Господин премьер?майор изволили расплатиться, — пролепетал растерявшийся Череповатов.
— Да ты соображаешь, что несешь?! — Усы Ислентьева встали торчком. — Премьер?майор Камдил — офицер для особых поручений при государыне, — сообщил он, опуская голос до трагического шепота. — Одно его слово — и ты на каторге. А не сам ли ты, Василий Захарьев Череповатов, сей вексель нарисовал да историйку выдумал, чтоб у казны денег своровать? А ну, отвечай! — грозно нахмурился Никита, потрясая платежным обязательством. — Кто надоумил? Кто сообщники?
— Помилосердствуйте! — взвыла жертва аферы, пускаясь наутек.
* * *
Уж и не знаю, как до широких купеческих масс доходила информация об этом похождении господ офицеров, но впредь, как и говорил Лис, вести дела с ними стало много проще. «Не то череповато будет», — шептались между собой купцы.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Если у вас много времени и нечем заняться, попробуйте выбросить бумеранг.
Данди Крокодил
Весна в России наступает поздно, но все же наступает. Пришел апрель, и непролазная грязь на дорогах с каждым днем все более начала превращаться в пыль, и вскоре по ним, вздымая копытами клубы этой пыли, в подготовленный нами митавский лагерь двинулось отдохнувшее за мирную зиму войско его величества императора Петра III, «князя Заволжского». День ото дня я получал все новые известия о продвижении экспедиционного корпуса, не уставая удивляться организованности столь дальнего марша. Буквально на глазах неукротимая разбойная вольница превращалась в могучую регулярную армию.
Минула пасхальная неделя, однако ожидавшегося в эти дни отпуска так и не получилось. День отправки был все ближе, а количество проблем и вопросов, требующих немедленного решения, возрастало, словно снежный ком.
В этой сутолоке и суете мы как?то между делом восприняли приказ о производстве меня в подполковники, а Никиты, соответственно, в ротмистры. Все это было, конечно, лестно, но не выходило из ряда вон. Сказывалась близость ко двору. Иные гвардейские офицеры, известные не столько боевыми подвигами, сколько изяществом на балах, получали и по два чина в год.
Был представлен к повышению и Ржевский, однако пришедшая в Петербург слезная жалоба курляндских дворян на многие обиды от сего офицера испытанные, вновь затормозило производство в чин. Не могу сказать точно, в чем заключались обиды, одно знаю наверняка: жены жалобщиков явно были не согласны со своими мужьями.
Прибытие Пугачева в лагерь ожидалось уже со дня на день, а потому мы почти круглосуточно пропадали, инспектируя будущие бивуаки, командуя расстановкой шатров, коновязей, артиллерийских парков, проверяя, удобны ли пути подвоза, выдержат ли десятки тысяч ног, копыт и колес старинные, изящные, как на картинке, курляндские мостики.
Расположенный между Митавой и Ригой военный лагерь был готов принять двадцатитысячную армию. Вернее, ее численность была что?то около двадцати двух тысяч, включая все присылаемых и присылаемых офицеров, имевших несчастье принадлежать к масонским ложам. В ожидании подхода основных сил эти офицерские вольностроительные батальоны отдавали должное местному пиву и курляндским красоткам, вводя повсеместно такую свободу нравов, что благонамеренное бюргерство буквально осаждало мою квартиру, требуя максимально ускорить отплытие экспедиционного корпуса за море,
— Добрый день, дорогой племянничек, — раздалось у меня в голове, когда я, уставший, возвращался в свои апартаменты в доме местного предводителя дворянства Герхарда фон Рёкке. — Как ваши дела?
— С переменным успехом. Если все пойдет нормально, в первых числах мая мы отбываем.
— Прекрасно! Король Георг уже замучил меня вопросами, когда наконец обещанные казаки высадятся в колониях. Похоже, у него это новая мания. Он всерьез считает, что появление корпуса князя Заволжского моментально положит конец бунту, и потому требует максимально ускорить процесс отправки десанта. Так что даже стоянку в Англии его величество считает излишней роскошью. Жаль, был бы рад с тобой повидаться.
— Раньше мая армия все равно с места не тронется. Разве что Господь пошлет сонмы ангелов, чтобы перенести ее в Америку. Мои же полномочия заканчиваются с отправкой корпуса. Что будет далее — неизвестно. Во всяком случае, никаких распоряжений на этот счет у меня нет. Вероятнее всего, я остаюсь на берегу. Так что в любом случае в ближайшее время мы вряд ли сможем встретиться.
