— Пока нет, я сразу сюда… у нас ведь только одна линия, господин…
— Пошлите кого-нибудь во дворец, пусть сообщат немедленно. И — ждите меня!
На площади, гудя моторами, уже разворачивались остальные грузовики санитарного конвоя конфедератов. В темном проломе замелькали яркие фонари — прибывшие первыми экипажи выносили тех, кто еще оставался внутри. Увидев на груде кирпича старика, сноровисто рвущего полосами белую ткань, Андрей подошел к нему.
— Там, внутри, еще много? — спросил он.
Старик дернулся и поднял на него слезящиеся красные глаза.
— Мы вынесли почти всех, — тихо ответил он и встал на ноги. — Вы врач? Я тоже… был когда-то.
— Легион-генерал Андрей Огоновский, медслужба военно-космических сил Конфедерации Человечества, — Огоновский поднес к виску два пальца и снял с себя ранец. — Вам нужна помощь.
— Скорее, им, — и старик повернулся, указывая на людей, лежащих поодаль.
— Вам нужна помощь.
— Скорее, им, — и старик повернулся, указывая на людей, лежащих поодаль.
— Ими сейчас займутся и без меня. А вы, коллега, наверняка постесняетесь обращаться к нашим.
— Моя царапина не стоит вашего внимания.
— Стоит… чем это вас — осколком кирпича?
Огоновский быстро провел по щеке старика стандартным дезинфицирующим мазком, заклеил длинную кровоточащую ссадину пластырем, и протянул старому врачу небольшую флягу.
— Сделайте пару крепких глотков, это вам поможет. Не пытайтесь снять пластырь, через сутки он полностью рассосется. Скажите, вы видели, как все это произошло?
— Не совсем, — старик вернул Андрею флягу и вытер грязной ладонью губы. — Я только подходил к храму — на молитве все-таки лучше иногда появляться, что бы там ни говорили люди наместника, — как вдруг раздался сильный хлопок, и я упал. Когда пришел в себя, всюду кричали люди, из дыры, — он махнул рукой в сторону пролома, — валил синий дым пополам с пылью. Я сразу же побежал туда, мы начали выносить всех, кого видели. Было еще светло, но там, внутри… дым еще не вышел полностью, да и пыль — почти темнота, понимаете?
— Я понимаю… — кивнул Огоновский.
Возле лежащих на площади раненых работали врачи, некоторых уже уносили санитары. Один или два попытались сопротивляться, но быстро подошедший к ним жрец с синим кушаком на поясе резко произнес что-то, взмахнув рукой, и те сразу же успокоились.
— В госпиталь вас, очевидно, с такой травмой не возьмут, там тяжелых класть некуда — вон их сколько, — снова повернулся к покорно стоящему перед ним старику Андрей, — а вы, кажется, голодны?
Старик опустил глаза.
— Честно говоря, как раз сегодня я собирался поужинать.
— Идемте в танк, — вздохнул Огоновский.
— Куда-а?
— Вон, в бронемашину.
Подойдя к тяжелому заостренному носу танка, старик похлопал рукой по броне и недоуменно вскинул брови.
— Это не металл! Из чего он сделан? Неужели пластик?
— Это и металл и не металл, — ответил Огоновский. — Я могу объяснить вам, но у вас все равно не хватит знаний, чтобы понять меня. Да и какое это имеет значение? Залезайте.
. Перед лицом старого врача раскрылся люк атмосферного створа ходовой рубки. Помедлив в нерешительности, старик ухватился обеими руками за гладкий срез брони и, не заметив появившихся внизу ступенек, влез в теплый полумрак. Огоновский подтолкнул его сзади и ловко занырнул в рубку сам. Ланкастер, к некоторому его удивлению, сидел не за штурвалом, а сзади и чуть выше, в приподнятом кресле оператора систем наведения. Голову его окружала едва заметная сфера видеополя. При появлении гостя он повернулся вместе с креслом, коротко кивнул и снова окунулся в работу с тактическими сенсорами наблюдения.
— Присаживайтесь, — взмахнул рукой Огоновский, указывая на место навигатора.
Старик нерешительно, словно боясь испачкать, опустился в глубокое ворсистое кресло и вздохнул. Блестя изумлением, его глаза скользнули по пульту управления и остановились на вогнутом двухсекционном экране, выдающем сейчас стереоскопическую картинку происходящего на площади.
— Это — изображение с телекамер? — спросил он.
— Я не видел спереди никаких окон для обзора…
— Разумеется, — откликнулся Андрей, доставая из стенного шкафчика пакет с экипажным пайком. — Ох-х, кажется, вам здорово повезло. Ну ничего, оно даже и к лучшему.
— Что вы имеете в виду? — испуганно обернулся в кресле старик.
— Как вас зовут? — спросил Огоновский, перечитывая стандартную надпись на пакете.
— Меня? Норелл… так что вы имели в виду?..
— Вам совершенно нечего пугаться, коллега. Просто интенданты, снаряжавшие нашу бронемашину, зачем-то зарядили в узлы питания по НЗ продпакет, предназначенный для солдат, действующих на планете со значительной гравитацией. Здесь не просто много калорий, все его составляющие насыщены еще и особыми витаминами, поднимающими тонус при постоянной статической нагрузке мышечной системы. Но для вас это как раз то, что надо.
Огоновский ловко разодрал предохранительную пленку на тарелке с густым грибным супом и поставил ее на выдвижной столик справа от пульта. Суп немедленно покрылся легким туманом пара.
— Арктик-вариант, — непонятно для Норелла констатировал Андрей. — Еще лучше. И ведь не написано нигде, надо же! Стандарты изменились, что ли?
— Я не совсем понял вас, — старик просительно поднял брови, и Огоновский с трудом удержался от короткого смешка.
— Суп разогревается автоматически, — пояснил он, выдавая коллеге стандартную серебряную ложку офицера-десантника, — но в данном случае мы имеем дело с типом капсулы, сконструированной для использования при очень холодном климате. Однако я не нашел соответствующей надписи на упаковке. Учитывая то, что в войсках у нас порядок всегда железный, меня это удивило. Вот вам хлеб, вскрывайте сами. Вот здесь, за нитку… да. И вот еще, — Андрей поставил перед совсем заробевшим Нореллом небольшой пластмассовый кувшинчик, — это солдатский ром. Объемная доля спирта — 40. Угощайтесь, прошу вас. Раз это едят наши солдаты на поле боя, то и вам вполне сойдет.
Старик осторожно зачерпнул ложкой суп, подул на него и отправил в рот. На лице его появилось выражение совершенно кошачьего блаженства.
— Кажется, я никогда не едал ничего более вкусного, — вздохнул он, — хотя подозреваю, что кушанье на самом деле вполне банально. Я не покажусь вам невежливым, если буду есть быстро? Похоже, я и впрямь изголодался до неприличия.
— Ни в коем разе, — отведя взгляд, вздохнул Огоновский. — Только учтите, что вас еще ждет второе. Я с удовольствием дал бы вам его с собой, но…
— Я понимаю, — торопливо согласился Норелл, орудуя ложкой в пластиковой тарелке.
Андрей прикусил губу и уставился на экран. Он стыдился самого себя, точнее, своих чувств. Ему стыдно было смотреть на несчастного голодного старика, который, отвернувшись в сторону, шустро давился обжигающе-горячим супом. И ведь когда-то этот человек был врачом! Тоже — врачом? Внушенное в юности, понятие цеховой солидарности всегда являлось для Андрея Огоновского святыней: ни при каких обстоятельствах он не смог бы отказать коллеге в помощи, но сейчас его в рог скручивало болезненное ощущение вины, такое, словно он нес какую-то личную ответственность за все, пережитые старым Нореллом несчастья. Так ведь Норелл, по крайней мере, остался в живых! А сколько тысяч его коллег погибли, растоптанные толпами фанатиков — здесь, в некогда цивилизованной и вполне процветающей стране?
