— Да, — простодушно ответила Суинни. — Наша цивилизация во многих отношениях моложе вашей, мы даже не вышли в космос…
— Но хронологически, насколько я понимаю, мы весьма близки… — и тут Ланкастер, слегка поморщившись, вновь наклонил над стаканом Огоновского свою бездонную бутыль.
— Вопрос не в хронологии, — произнес гренадер, — а в сущности культуры. Не забывайте, Андрей, они воевали куда меньше нас. И если вся наша культура насквозь проникнута достаточно странными, я бы сказал, образами организованного вооруженного противостояния, то культура расы леди Суинни — отнюдь…
— Господин профессор, — с ухмылкой заговорил Огоновский, поднимая свой стаканчик. — Однако ж, скажу так, пусть и на правах младшего по чину: а если бы было иначе, — мы бы сохранились? Если б у нас не было таких солдат, как вы, милорд, — и говорю я это без намека на иронию, — мы выжили бы как раса? Заметьте, раса леди Суинни подверглась всего лишь одной атаке из космоса, и выжила она чудом. Но всего лишь одной, милорд! Я не могу назвать себя столь блестящим военным историком, как вы, но все же полагаю, что землян второй половины двадцатого века завоевать было бы куда труднее.
— Потому что у них была ядерная бомба? — прищурился Ланкастер. — Ну-ка, дорогой доктор… я слушаю вас. Итак: аргументы?
— Аргумент только один, — Огоновский вдруг почувствовал, что роскошный виски разбудил в нем нечто, дремлющее уже очень давно: дух противоречия. — Они могли уничтожить сами себя, сделав планету непригодной для колонизации. Или, скажем так, приведя стоимость ее разработки в финансово неприемлемые рамки.
Ланкастер отсалютовал ему стаканчиком.
— Знаете, что? — сказал он, снова наклоняя бутылку. — Если когда-нибудь мне все же удастся пробить через Сенат подзаконный акт о создании частных военно-учебных заведений первой ступени, я хотел бы пригласить вас к себе.
— И что я там буду делать?
— Для начала я дам вам кафедру медицинской подготовки. Ведь степень магистра у вас имеется, не так ли?
— У меня имеется докторская. Но, дальше? Я откровенно не понимаю, к чему вы клоните.
— Мать моя, так мы изберем вас профессором! А там и до академика два шага. Скажите честно, Андрей, — когда вам будет лет восемьдесят, и вы, крепкий и отнюдь еще не старый, но негодный для общественной политики, просто потому что сказали уже в ней все, что могли сказать, получите возможность передавать свой колоссальный и бесценный опыт мальчишкам-кадетам — вы что же, скажете «нет», и уйдете в частную практику? К тому же я хотел бы предложить вам не только медицину, но еще и общий гуманитарный курс.
— У меня есть мой Оксдэм, — и Огоновский расстегнул правый борт комбинезона, рывком отбросив его налево.
— И ваша позиция не может вызывать ничего, кроме уважения, — Ланкастер снова взялся за бутылку. — А теперь подумайте вот о чем: сколько вы проживете? Сто тридцать-сто сорок? И пятьдесят лет вы будете разводить огурцы, время от времени помогая при особо сложных родах, а потом благополучно помрете от тупой старости? А я предлагаю вам отдать то, что вы имеете — другим, и прожить при этом лет на двадцать больше. Вы полагаете, что судьба старичка-профессора, генерала, которому под сто пятьдесят, но все кадеты готовы носить его на руках — она, по-вашему, похабна, что ли?
— Конечно, нет. Но, Виктор, я, собственно, практик. Какой из меня педагог? Я, пожалуй, неплохой хирург, но что касается норм, обязательных для Десанта, я вообще ничего не помню. Меня учили, конечно, но, знаете… первая помощь… и все такое. Ну куда мне читать курсы по первой помощи? Я главный хирург корпуса, в конце концов!
— Так вот и учите мальчишек тому, что знаете. Тем более что если это и случится, то очень не скоро. Недаром же я сказал: восемьдесят лет…
Опустив глаза, Андрей принялся дохлебывать свой суп. Леди Суинни по-прежнему молчала: ловко расправившись при помощи двух вилок со шницелем, она перешла теперь на пятерку куриных котлет. Огоновский позавидовал ее кошачьему аппетиту.
— Я, собственно, веду речь всего лишь о вашем понимании личной ответственности, — продолжил после паузы Ланкастер.
— В данный момент я отвечаю за свой округ, — хмыкнул Огоновский. — Или этого мало?
— Но ясно же, что со временем власть придется передать более молодым. И что тогда? Вы никогда не задумывались о том, что чем большими возможностями вы обладаете, тем больше и все та же пресловутая личная ответственность? Или знания, помноженные на опыт, возможностей не составляют?
— Мне не совсем понятно, к чему вы ведете, Виктор. Вы говорите сейчас обо мне лично или о чем-то большем?
Ланкастер пригубил виски и с задумчивостью прищурился, уставившись в окно.
— Может, и о большем, — произнес он, не поворачивая головы. — Об ответственности нашей цивилизации в целом. Как раз об этом мы только что болтали с леди Суинни. Мне не хочется, чтобы она воспринимала нас как этаких воинственных варваров, помешанных на своей машинерии и бесконечных завоеваниях.
— Ага, — улыбнулся Огоновский. — И поэтому вы сели за рояль?
— Я не разделяю ваш скептицизм, дружище. Да, и поэтому тоже. В последнее время мне не всегда нравится мой имидж — особенно если воспринимать его как нечто устоявшееся и не подлежащее пересмотру.
Андрей покачал головой и ничего не ответил. Окна наливались оражевым — заходящее солнце раскрашивало мир в непривычные Огоновскому цвета: мягкий желтовато-красный и густой, словно бы высеребренный изнутри, синий. На Оксдэме летние закаты всегда отдавали тускло-желтым и серым, а здесь природа не жалела в своей щедрости красок и изменчивых оттенков. После привычных туманов и низкого седого неба это раздражало, иногда Огоновскому даже начинало казаться, что ему не хватает кислорода. Всего было слишком много — солнца, тени, постоянной игры границ меж ними.
Откуда-то издалека донесся слабый хлопок. Ланкастер мгновенно приподнял голову, вслушиваясь, потом встал и распахнул одно из окон. Тотчас же тихонько запел стерилизатор.
— Похоже на взрыв, — пробормотал гренадер.
Всего было слишком много — солнца, тени, постоянной игры границ меж ними.
Откуда-то издалека донесся слабый хлопок. Ланкастер мгновенно приподнял голову, вслушиваясь, потом встал и распахнул одно из окон. Тотчас же тихонько запел стерилизатор.
— Похоже на взрыв, — пробормотал гренадер. — Что бы это, черт возьми, значило?
— Чему тут взрываться? — пожал плечами Огоновский. — Бросьте, это скорее какой-то блок на стройке сорвался.
— Да нет, дружище…
Ланкастер плотно закрыл окно и вернулся за стол. Андрей молчал, думая о чем-то далеком, и тревожить его разговором гренадер не решился. Кротко вздохнув, он подмигнул Суинни, глаза которой уже характерно заблестели сытостью хищника:
— Выберемся после еды на крышу?
Она согласно склонила голову: с наступлением темноты ей разрешались такие прогулки: на плоской крыше комплекса рос еще один сад, так что, даже задрав головы, охране не удалось бы разглядеть ее без применения боевой оптики, тем более что Суинни всегда выходила на воздух в капюшоне.
— Я, пожалуй, рассмотрю ваше предложение, — неожиданно заговорил Огоновский, — попозже… вы задели меня своими рассуждениями об ответственности личности. Хотя мы с вами и понимаем ее несколько по-разному, рациональное зерно в ваших словах, безусловно, есть…
