— Я хочу уйти от них! — простонал он.
— Вопроса нет. Принимаются только конкретные вопросы, — прозвучало в мозгу.
— Могу ли я выйти из?под власти приславших меня?! — заорал он. — Можете ли вы мне помочь в этом, спасти меня?!
— Нет. Мы не вмешиваемся в ход событий Вселенского бытия. Мы наблюдатели.
— Тогда будьте и вы прокляты! — сорвался Цай.
— Можете ли вы мне помочь в этом, спасти меня?!
— Нет. Мы не вмешиваемся в ход событий Вселенского бытия. Мы наблюдатели.
— Тогда будьте и вы прокляты! — сорвался Цай.
Ответа не последовало. Скорее всего проклятия карлика не имели для «наблюдателей» абсолютно никакого значения.
Трижды мимо него в незримо?хрустальных силовых полях проплывали хищные, клыкастые рыбы. Они смотрели на Цая жутко и кроваво — будто был он им не посторонний уродец, а враг. И это казалось совершенно непонятным.
Бесстрастие …и вдруг лютая злоба. Почему?
— Я снова хочу видеть то, что идет через меня! — потребовал Цай.
И опять ему никто не ответил, опять мозг пронизал ярчайший свет. Но на этот раз он почти сразу погас, не причинив больших страданий. И Цай ван Дау очутился в кромешной мгле. Далеко?далеко впереди, за десятки тысяч миль помигивала красная, нет, он разглядел, не красная, а ярко?малиновая точка. И больше ничего.
Прошло достаточно времени, прежде чем Цай понял — точка очень медленно, но с завидным постоянством увеличивается в размерах, это уже неточка, а маленький малиновый кружочек, кружок. И мгла вркруг — это не мгла вовсе, а полутемная бездна, бешенный водоворот космической Тьмы из миллиардов звездных миров, вращающихся в ней.
Возникло ощущение сначала полета, а потом непостижимого, противоестественного парения в Пустоте, посреди всего этого гигантского водоворота, исполинской космической спирали, в которой завертелись?закружились сонмы звезд, туманностей, созвездий, галактик, пульсаров, коллапсаров, квазаров и прочих порождений Мироздания. И он уже не висел, он падал в эту Пропасть. Падал аавстречу малиновому кругу, и он видел множество языков малинового пламени, вырывающихся из круга — Круга, который превратился в пылающую чудовищную воронку, пожирающую пространство. И в голове вдруг вспыхнуло — Барьер! Какой барьер? почему? зачем?! Никто не отвечал на его вопросы, связь, судя по всему, прервалась… Уже не было вокруг ничего: ни галактик, ни коллапсаров, ни межзвездной тьмы, был только бескрайний океан ревущего, гудящего, беснующегося малинового пламени. Цай приготовился к смерти. Она должна была когда?то придти. И вот она пришла! Он закрыл глаза. Но малиновый огненный океан не пропал — он полыхал и бесновался все так же яро и безумно. Барьер! Но почему языки пламени не сжигают его?! Почему тело бьется в ледяных судорогах?! Почему огонь полыхает только в голове и глазах, не обжигая и не превращая в пепел?! Барьер! Потому что это Барьер! Ответ не пришел Извне, он был в самом мозге Цая. Но какой Барьер?!
Все погасло в один миг. И ничего не было.
Цай сидел, скрючившись и обхватив трехпалыми руками колени, сидел на замшелом пурпурном йалуне, сидел с закрытыми глазами, все видя и все понимая. Он уже знал, где он. Это могла быть только родная Умаганга. Он открыл глаза — валун был и вправду пурпурным. И две луны висели в дневном небе. Но не это было важным сейчас.
Цая ван Дау сковал смертельный страх. Он ощутил себя младенцем, обреченным на жуткую смерть — голым, беззащитным, ничтожным, жалким. И все потому…
Потому что в сорока метрах от него возле сломанного желтого ствола агубаба стоял огромный и могучий, заросший почти до глаз черной с проседью бородой его отец — Филипп Гамогоза Жестокий, звездный рейнджер и последний властелин Умаганги. Глаза Филиппа были холодны, но его верхняя губа подергивалась в нервической улыбке, обнажая желтые прокуренные зубы. Отец был гол до пояса, и от этого выглядел еще более устрашающим. Набухшие красные шрамы бороздили кожу, будто кровавые реки, текущие по бугристым горам гипертрофированных мускулов. Руки у Филиппа дрожали. Он опять был пьян, смертельно пьян от своей нарколпеской, дьявольской отравы. Всклокоченные седые космы выбивались из?под алмазного двурогого венца, придавали лицу страниое, нехорошее выражение.
Да, это был именно он — отец, убийца, мучитель, садист, изверг, чудовище. Имевно таким запомнил его маленький Цай в тот страшный год. Неужели время его не берет? Неужели он совсем ве изменялся за эти годы?! Непостижимо. Цай ван Дау не мог стряхнуть с себя оцепенения. Он сидел сиднем, безводьиой жертвой, сидел на пурпурном валуне под двумя дневными лунами.
— Вот мы и встретились, малыш! — злобно оскалился властитель умагов. И из угояка рта, схривившегося в дьявольской улыбке, выкатилась капелька крови. — А у меня есть для тебя маленький сюрпризик, совсем маленький.
Филипп Гамогоза медленно завел руку за спину и столь же неспешно вытащил оттуда черный трезубец величиной с детскую ладошку. Трезубец был усеян искрящимися острыми шипами — легкое свечение расходилось от него, будто лучилось маленькое черненькое солнышко. Видя, какой эффект произвел «сюрприз» на сына?выродка, Филипп расхохотался во все горло, до судорожного, нечеловечьего лая, до хрипатой волчьей икоты. Он предвкушал славную охоту и редкостную потеху, и это было написано на его глумливо?сладострастном лице.
— Не?е?ет!!! — истерически завопил Цай. Он не мог совладать с собой. Ужас тех лет вонзился острой стрелой в его изболевшееся сердце. — Я не хочу?у?у!.
Цай сорвался с валуна и бросился бежать. Он бежал обхватив скрюченными руками свою уродливую, огромную голову, бежал долго, бежал, спотыкаясь, дадая и снова поднимаясь, бежал от неминуемой смерти. Он уже не помнил про Малиновый Барьер, про хрустальный лед, про Синдикат. Страх, безумный и слепящий страх гнал его вперед.
Он рухнул под желтой, пеноянтарной стеной дворца, уходящего под облака. Он уже не мог бежать, силы покинули его, сердце билось судорожно и неровно, в легких сидела тупая игла.
— Ты хорошо бегаешь, сынок! — прогремело совсем рядом, метрах в пяти. — Но ты бежал?ко мне, малыш!
Преодолевая ужас, Цай оглянулся. Филипп Гамбгоза Жестокий стоял у того же желтого ствола высохшего агубаба, все было тем же, лишь расстояние методу отцом и сыном сократилось во много раз. Это было непостижимо!
— Иди ко мне, мой дружочек, — ласково поманил Цая его свирепый и безжалостный папаша, — иди скорее, я верю, ты меня любишь, ты сам подползешь ко мне, малыш, чтобы я мог выковырять тебе глазик этим стебельком, верно я говорю, ха?ха?
Убийца поигрывал трезубцем, будто примериваясь, как бы его бросить поточное, как бы не промахнуться. На широком кожанном поясе у Филиппа в здоровущей позвякивающей связке висели пыточяые инструменты: иглы, ножи, щипцы, сверла, электровибраторы, клещи … Палач забавлялся со своею жертвою, он оттягивал начало пыток, он играл с несчастным сыном?уродцем будто кошка с обреченной мышью.
Цай ван Дау понял — бежать нехуда, он в лапах садиста. Он убежал тогда, много лет назад, тогда ему посчастливилось. Он думал, что убежал раз и навсегда, бесповоротно и окончательно. Но вышло иначе. Проклятый Синдикат!
Проклятый хрустальный лед!
