— Это можно, — согласился Гуг.
Через десять минут в его комнате?камере собралось двадцать восемь отпетых головорезов, с которыми Иван в иной обстановке не пожелал бы встречаться — на Гиргее не держали пай?мальчиков.
— Остальные на постах, так, на всякий случай, — пояснил Гуг. — Я не доверяю автоматике!
Карлик Цай ван Дау криво улыбнулся, кровь струйкой полилась со лба в бельмастый глаз. Отпрыск императорской фамилии был бледен и хмур.
Гуг представлял одного за другим:
— Коротышка Ку, насильник и убийца, пять лет на зоне, старожил. Барон — этот парится за босса, в Синдикате так принято, Ваня. Белый Фриц — мочил только легавых, псих, по нему дурдом плачет, взяли на Октаподе, здесь полгода.
Кипа Дерьмо — отчаянный малый, темнила, двоих кончил уже на каторге…
Иван смотрел на эти измученные и одновременно сияющие рожы и думал — торчать бы вам, ребятки, здесь за грехи ваши, ну вот вырветесь на свет Божий, а дальше что? Снова убивать, расиловать? что ты будешь делать на Земле, а, Кипа Дерьмо? а ты, Бон Наркота, колоться? глотать колеса? резать всех подвернувшихся под руку?!
— Народ надежный, проверенный — с такими парнями можно идти на край света, — нахваливал головорезов Гуг Хлодрик, — вот, гляди, рекомендую — ветеран тридцатилетней аранайской войны Иннокентий Булыгин, в поосторечии Кеша Мочила, твой землячок, промежду прочим.
Седой изможденный мужик с впалыми щеками и изломанным носом протянул Ивану костлявую руку с десятком тусклых металлических колец на пальцах.
— Полегче, приятель! — вскрикнул Иван. Он не ожидал этой нечеловеческой хватки, аж кости захрустели.
— Пардону просим, — тихо сказал мужик — нагловато, совсем без вины в голосе, — протез разладился, старый он, разболтанный, менять пора да сперва отсюда бы слинять. Слыхал, ты с нами пойдешь?
Иван криво усмехнулся, поглядел в серые выцветшие глаза каторжника — куда только не забросит судьба?злодейка русского скитальца?горемыку! Сколько их таких, рассеянных по Вселенной, по крохотным миркам, падающим в бездонную черную пропасть Пространства!
— Пойду, коли не искалечат до поры до времени.
— Своих не калечим, — серьезно ответил мужик и добавил сурово: — Ты вот чего, держись ко мне ближе, авось не сразу пришибут, понял?
— Он дело говорит, Иван, — подтвердил Гуг. — Кремень мужик!
У Ивана уже голова кружилась от всех эти «кремней».
Цепкая память намертво впечатала в мозг каждое лицо, каждую фигуру, каждую кличку — больше ничего не надо, хватит. Пора!
— Гуг, — сказал Иван, придержав приятеля за локоть, — мне надо с тобой поговорить с глазу на глаз. Потом, видно, не придется.
— Понял.
Через три минуты они остались одни в этой мрачной и респектабельной камере. Одни в ловушке для обреченных, на глубине восьмидесяти километров, под свинцовой толщей ядовитой жижи, в изрезанной подводными ходами и туннелями проклятой Гиргее.
— Неплохо устроился, — сказал Иван.
— Не для нас хоромы строили, Ванюша!
Камера и впрямь была просторной, добротно обставленной — мебель последнего поколения с психодатчиками, и тут же старинная резьба по натуральному дереву. Откуда на Гиргее натуральное земное дерево? Витражи, застекленные подки, аквариумы в стенах… Иван вздрогнул. Показалось — вот?вот высверкнут из водной черной толщи злобные кровавые глаза. Он давно здесь, но еще не видал ни одной гиргейской клыкастой рыбины. Наверное, всех повывезли любители.
— Слушай, Гуг… — начал было Иван.
Но Буйный прервал его, потряс рукой перед самым носом.
— Нет, Ваня, это ты меня послушай немножко, а потом я тебя. Есть и еще одна причина, по которой мне бежать нельзя! — Он подошел к стеллажу с огромными фолиантами, сдвинул его, почти без напряжения, нажал на кнопку.
— Ливочка, ты меня слышишь?
— Я давно вас подслушиваю, — прозвучал невесть откуда томный и капризный женский голос, — ну и скушный же вы народ, мужчины, все о делах да о делах, фу!
— Мы зайдем к тебе с Ванечкой, ладно? — спросил Гуг вкрадчиво.
— Нет уж, лучше я к вам! — Голос был низкий, бархатистый.
И сразу же за стеллажом открылась дверца. И из полумрака высунулась наружу женская нога — стройная, темная, в белом сапожке с золотой пряжечкой.
И из полумрака высунулась наружу женская нога — стройная, темная, в белом сапожке с золотой пряжечкой. Негритянка. Нет, мулатка. Иван не ожидал увидеть здесь женщину. Не место женщинам на подводной каторге, за тысячу световых лет от Земли. Но мулатка была живой, настоящей и необыкновенно красивой. Таких синих глаз просто не могло быть в природе. Иван залюбовался… и забыл поклониться.
— Ты его заколдовала, Ливочка.
— Да? А я подумала, он немой.
— Вы столь прекрасны, что любые слова излишни. Позвольте? — Иван приподнял невесомую узкую кисть и коснулся губами темной кожи.
— Лива отсидела три года, — пояснил Гуг, прижимая красавицу к своему необъятному животу, поигрывая с длинным сиреневым локоном, который будто бы случайно выбился из тщательно уложенной пышной прически. Пухленькие губки, вздернутый носик и безумная синева глаз — ангел во плоти. Нежной кошечкой мулатка льнула к великану Гугу, не стесняясь Ивана. Очаровательница, да и только.
— Она в своем притоне на Двадцать первой авеню одним дождливым вечерком решила свести счеты с прежним любовником. А тот, понимаешь, пришел с пятью фараонами. Пришлось замочить всех шестерых. Две недели она пилила их на куски и скармливала дворовым псам. А на третью соседушка настучала. Ваня, ее приехал брать целый взвод пурпурных касок — с пушками и лучеметами, в бронежилетах, с гранатами и прочей мурой. А она лежала на своем плюшевом диванчике, свернувшись калачиком. И жевала изюм. Дите! Ваня, разве можно эдакое дите совать в каторгу, на зону?!
Гуг нежно поцеловал мулатку в мочку уха. Она ответила страстным горячим поцелуем, прижалась еще сильнее.
— Ну как ее оставишь? — вопросил Гуг извиняющимся тоном. У меня было много женщин, ты знаешь. Но я только думал, что я их любил, нет, Ваня, я, старый трухлявый пень, влюбился в эту девочку и понял, что ничего прежде и не было! У меня нехорошие предчувствия, Ваня, так бывает перед концом, я знаю…
— Типун тебе на язык! — мулатка шлепнула Гуга по толстым синюшным губам. И тут же снова прижалась к животу, мурлыча и потираясь бедром о ногу великана.
— Дай Бог вам счастья!
Иван становился все мрачнее. Надо было действовать сразу, не разбираясь ни в чем, теперь он все больше и глубже влезает в нечто неуловимо?иллюзорное, опутывающее по рукам и ногам. Чувства?с! Каприз! Прочь! Немедленно прочь! Нельзя идти на дела и распускать нюни! Он уговаривал сам себя, но ничего не мог поделать.
— Ладно, Ливочка иди! А то мы все сейчас расплачемся здесь, хором, — Гуг чмокнул мулатку в щеку, подпихнул ее рукой под круглую попку к дверце.
Но красавица вырвалась. Уселась в кресло, закинула ногу на ногу.
— Нетушки! — заявила она совсем томно. — Я должна знать, что вы замышляете. Я еще подумаю, может, пойду да и сдамся вертухаям. Простят! Я еще года три протяну здесь, они меня не шибко давят. Три года — целая вечность!
Иван ухватился за соломинку. Он встал перед красавицей на колени будто в шутку, но вместе с тем и всерьез, снова коснулся ее руки — той самой ручки, что отправила в мирой иной шесть черных душ, а потом день за днем пилила оставленные душами в ее хибаре тела. Нет, Гуг или врал, или это и впрямь необыкновенная женщина. Надо заставить ее, упросить, убедить.
