— Как звать? Хвостик, да? — осведомилась Оля.
— Хвостик — это аббревиатура, — важно сказал ИАХ. — Для домашнего употребления. А полное имя, прошу любить и жаловать — Нахвостодоносор.
— В честь этого? Как его… На ухо… На в ухо…
— Не столько в честь, сколько в отличие.
Вавилонский царь Навуходоносор, вами в виду имеемый, доносил сведения о себе людям на ухо, точнее, в ухо и на. Мы же с Хвостиком именно и исключительно на хвосте доносим до мира сего весть о собственном существовании и необходимости его всемерного расширения и всевозможного продолжения.
Нахвостодоносор, словно в подтверждение слов ИАХ, вдруг впрыгнул ДС в тарелку, хвостом же действительно, донес нечто до его носа.
— Тааак, — протянул ДС. — А знаете ли вы, милорд, что имеете дело с психиатром? И сверх того, опытным кошковедом и котоводом?
— А ну?ка брысь, — поспешил загладить неловкость ИАХ. — Это он от гостеприимства ошалевает, притворяется невменяемым. А в остальном воспитанный и психотерапию умеет производить.
— Да? — встрепенулась Оля. — В каких случаях?
— В моих частных конкретных случаях перебора и недоопохмела. Перебираешь денек?другой, запой надвигается — тут как тут котяга, тигром глядит, чертом носится, метить все начинает, в подушку презенты кладет — поневоле завяжешь, покуда не выветрится… А в похмельном страдании жалость к тебе имеет, на грудь садится, мурчит, тоску утоляет и успокаивает лучше любого феназепама; или же на плечо — к голове жмется, снимает боль…
— Могу засвидетельствовать, — поддержал я, — кошкотерапия — реальное средство вспомоществования при разнообразных недугах, включая и депрессии, и зависимостные отягощения.
— А собакотерапия? — спросила Оля. — У меня как?то больше с собаками лад…
Как раз на слове «собаками» Нахвостодоносор очутился на коленях у Оли, и последовала короткая неразбериха, завершившаяся Олиным взвизгом и пружинным соскоком кота. Оля вскинула оцарапанную руку, а кот — свой ободранный хвост и напряженно задергал им из стороны в сторону.
— Спокойствие, — произнес Иван Афанасьевич — Ручку мы щас поправим: фуххь! — нежно дунув на кровоточащую царапину, ИАХ произвел скругленное движение рукой вверх, словно подбросил воздушный шарик, и царапина на наших глазах вмиг побледнела и почти затянулась.
— А с тобой, друг сердешный, поговорим.
Посмотрел на кота. Специально так посмотрел, гипнотически — не берусь описывать, не получится. Факт лишь тот, и его придется оставить истории, что Навухо, простите, Нахвостодоносор — под взглядом Ивана Афанасьевича заговорил.
Прошу только без чересчур близких популярных аналогий. Никаким булгаковским Бегемотом или гофмановским продвинутым котярой не пахло. Речь Нахвостодоносора была не звуковой, а двигательной, пантомимической, но от этого не менее, а более выразительной. Перевод же ее в слова с целью обнародования осуществлял сам ИАХ, произнося вслух ответы кота на его вопросы.
— Объясни, паршивец, с какой целью ты прыгнул на колени к этой любезной даме, притом без спроса?
— Попрошу не грубить, я не паршивец. Я породистый уникальный кот высшей категории. Особе этой хотел доказать, что именно мы, племя кошачьих, являемся наиболее достойными уважения, преклонения и обожания существами.
— И что, царапнувши — доказал?
Доказательство было прервано. Вместо того, чтобы воспринять передаваемою мною сообщение, меня начали поглаживать и придерживать, чуть ли не обнимать, а вам ли не знать, что объятие — всегда немножечко удушение. Я и дал понять, что не терплю подобного обращения: кот я, однако.
— А не собака, да?
— Ф?фу, собаки! Презренные существа! Вонюги!
— Отношение понято. Ну, а люди тебе как?…
— Люди — полезные животные, если не пристают, не фамильярничают и не забывают своих служебных обязанностей. Я отнюдь не противник человеководства.
Я отнюдь не противник человеководства. Когда есть хороший дом, все условия, почему бы не завести людей в умеренном количестве? Можно и одним экземпляром обойтись, если приучить его соблюдать график поставки продуктов питания, обеспечения наличия мягкой мебели, тепла и других необходимых составляющих нашего бытия. Главное, чтобы перебоев не было.
— Почему ты уверен, что мы предназначены служить кошкам и обязаны тебя кормить и ублажать?
— Потому, что это доставляет вам удовольствие. Потому, что это у вас получается — обслуживать нас — у одних лучше, у других хуже, у третьих совсем нет, но в основном прилично. Наше племя начало приручать вас с той поры, когда вы еще не понимали, что вы люди, то бишь наши слуги. Вы сопротивлялись приручению упрямо и долго, кое?кто сопротивляется и сейчас… Нам пришлось пойти на многие жертвы: резко уменьшить размеры, привыкнуть ловить недостойную мелочевку типа мышей, ластиться и так далее. Но ведь это не вечно. Мы, кошки, умеем ждать. А вы, люди, — не умеете…
Внезапно ИАХ опустился на четвереньки рядом с котом, слегка выгнул спину, и мы услышали:
Человек носит в своем мундире
мильон жучков,
человек прячет в своей квартире
мильон мышей,
человек видит гораздо уже
своих зрачков,
человек слышит гораздо хуже
своих ушей,
а мы, кошки,
весьма внимательны, весьма сторожки,
а мы, кошки,
где мышки ведаем, где блошки, мошки…
на то мы кошки…
Человек ставит в своем жилище
мильон сучков,
человек бродит и где?то ищет
мильон грошей,
человек слепнет гораздо глубже
своих зрачков,
человек глохнет гораздо глуше
своих ушей,
а мы, кошки,
то на обочине, то на окошке,
мы, кошки, не отклоняемся от той дорожки,
где ходят кошки…
Человек тащит в свой холодильник
мильон бычков,
человек ставит себе будильник
и ловит вшей,
человек может построить храм
из чужих клочков,
человек может присвоить хлам
из чужих ушей,
а мы, кошки,
хоть с виду мелкие, — отнюдь не сошки,
от вас оставить мы могли бы
рожки да ножки,
но подождем немножко…
— Это была Песнь Нахвостодоносора, — пояснил, поднявшись с четверенек, Иван Афанасьевич. — Гимн кошачьего племени и предупреждение роду человечьему… Эй, куда?! Ух, прохвост!
Кот вырвался из гипноза. Сначала метнулся к воде, потом резко в сторону — и полез на пальму. Уже почти до верхушки добрался, уже петух гневно вскудахнул и залопотал крыльями, но меткая рука ИАХ вовремя запустила в кота уткой по?пекински.
Остановленный неслабым ударом, Нахвостодоносор, скребя всеми четырьмя лапами, с гнусным мявом заскользил по ребристому стволу вниз, соскочил наземь и, нервно отряхнувшись, уселся стеречь петуха под пальмой.
Утка же по?пекински, к нашему удивлению, после столь необычного использования вниз не упала, а совершив в воздухе немыслимый пируэт, вытрясла из себя огурцы, блины и еще какие?то составляющие, расправила крылья, верней, то, что от них оставалось после кулинарной обработки, — и…
Полетела.
Полетела в сторону нашего сидящего на мели «Цинцинната» — и, едва различимая, села на мачту, словно напоминая, что скоро пора отчаливать…
Но спешить нам никуда не хотелось.
О женщинах, о любви, о семье, о музыке…
Самобранка тоже решила помедлить: уставилась разнокалиберными десертами, среди которых выделялся щедрым размером мороженый торт «Парнас» в виде скульптурного изображения хозяина острова в окружении девяти муз, в царском одеянии, в отличие от минимального, в коем присутствовал.
Приступая к употреблению, Оля спросила:
