— Конечно, не слышал. Это я только что придумал.
— Гроб — это то, в чем хоронят людей?
— А лемурийцев по-другому хоронят? — Жмых приподнял правую бровь.
— Конечно. У нас умерших сжигают в специальных печах. На которых затем готовится поминальное угощение. А уж если и зарывают в землю, то только при крайней необходимости, когда горючего мало, в пластиковом пакете…
— Как собак! — вздохнул Глеб.
— Разве покойному не все равно, в пластиковом пакете его похоронят или в дубовом ящике?
— Кто его знает. Может, и не все равно. Мне бы было не все равно, во всяком случае. Эх, сдается мне, не даст нам Лысый здесь развернуться. А я-то надеялся пожить вволю.
— Зато мы теперь на законных основаниях на этой планете, — высказал Лукас оптимистичную мысль. — То есть не совсем на законных… Но зато с… пропиской?
— Подпиской! — поправил Глеб. — Хотя что это за подписка… Одних запретов две дюжины Лысый на нас навесил.
— Дюжина — это шестнадцать?
— Десять, только старинными словами… Ты, поэт, должен знать… Всякие там пуды, унции, гривенники, червонцы… Каждый раз «десять» говорить скучно. Вот и понапридумывали люди дурных слов.
— Надо записать, — заявил Лукас, вытаскивая из кармана коробок сегнетоэлектрического диктофона размером с зажигалку. — Дюжина, пуд, гривенник, червонец, — пробормотал он в микрофон.
Жмых едва не подпрыгнул.
— Ты ходил к Лысому с диктофоном?
— Ну да! А что?
— Да ничего! Дать бы тебе по роже! Диктофон — это ж хуже, чем пушка… Объяснял бы ты ему, что ты поэт, если бы у тебя этот диктофон из кармашка достали… Лысый бы сразу решил, что ты — легавый. Или подручный легавых… Какому коску в своем уме придет в голову таскать с собой диктофон? Я из-за тебя тоже мог попалиться…
— Хорошо, что все обошлось, — равнодушно обронил Лукас.
У Глеба даже руки затряслись от желания отвесить лемурийцу хорошую затрещину. Сдержало его только воспоминание о способности поэта впадать в боевой раж.
— Да Лысый вроде бы и не говорил лишнего… — пробормотал Глеб. — Законник выискался… Тут не шалите, здесь не берите. То не так, это не так! Прямо инспектор воскресной школы проповедников-мормусонов! Сам-то, гад, небось, что хочет, то и творит. — Глеб с досадой сплюнул. — А нам что теперь делать?!
— Может, проведаем наши дома? — предложил Лукас. — Если город небольшой, то мы вполне в состоянии дойти пешком до окраины, где они находятся.
— Идея неплохая, — оживился Жмых, — Может, заберем деньги из гостиничных сейфов и переместим туда? Хотя, с другой стороны, кто поручится, что там они будут в большей безопасности?! Личной охраны у нас пока нет. Пошлет Лысый туда своих людишек и оставит нас без наличности, чтобы мы скорее к нему прибились и ездили потом на терки с тяжелыми волынами.
— Ты думаешь, Лысый хочет записать нас в нетрадиционный ансамбль? — Вид у Лукаса сделался затравленный.
— Что-о-о? — изумился Жмых.
— Ты сам говоришь, ездить с волынками… Да еще и с тяжелыми… на… на терки? Мы что, кого-то будем тереть? Или нас будут тереть? Я не совсем понял?
Глеб скривился, сплюнул в сторону.
— Вроде бы долго уже возле меня трешься.
Должен по-нашему ботать. А ты все такой же несообразительный, как в глубоком детстве, пока тебя приемные родители не взяли… Может, зря ты то заведение покинул, а?
Упоминание интерната для дефективных, о котором он имел несчастье проболтаться Глебу, всерьез рассердило Лукаса. Он сжал кулаки и надвинулся на Жмыха:
— Думай, что говоришь!
— Я-то думаю. А ты слушай. И мотай на ус. Иначе на этой планете долго не протянешь. Волына — это не волынка, это пушка. Пистолет! А терка — это когда серьезные люди перетирают меж собой всякие скользкие темы. Ну, базарят о гнилых вопросах… Воткнул? Нет? В смысле — понял? Словом, договариваются, как и где втюхивать лохам разные штуки…
— А почему они трутся с пистолетами? — поинтересовался лемуриец. — Если они решили потереться, а не подраться?
— Тьфу ты, — Глеб сплюнул, — во-первых, не трутся, а трут, а во-вторых, не потереться, а перетереть. Тут важно умение правильно образовывать слова. Какой ты, к чертям собачьим, поэт, если не можешь просечь такую простую фишку.
— Так насчет пистолетов, — напомнил Лукас, пропуская оскорбление мимо ушей.
— Тут когда как получится, — пожал плечами Жмых. — Договариваешься, договариваешься, смотришь — а дело уже до драки дошло. К тому же тот, у кого волыны нет, — лох. А лоху чего только не втюхают…
— Лох? — переспросил Лукас. — Кто это?
— Лохом быть плохо, — сообщил Глеб, — и это, пожалуй, все, что я могу тебе сказать по этой теме.
— Я не хочу быть лохом, — объявил Лукас. — Знаешь, у меня даже четверостишие родилось по этому поводу:
Не хочу быть лохом,
Лохом быть так плохо,
Лучше стану коском,
Это очень просто.
— Чушь какая-то! — крякнул Жмых. — Интернат для дефективных. Дурная считалочка для тупых… Или дразнилка.
— Что ты хочешь от десятисекундного экспромта?! — обиделся лемуриец. — И вообще, это примитивизм. Тебе знаком такой жанровый подвид поэзии? Между прочим, на этой планете, где мы носимся как угорелые и нет никакой возможности подумать о возвышенном и прекрасном, мне одна только дрянь в голову и лезет… А ведь сегодня нам еще ехать в казино. В настоящую терку…
Жмых помрачнел. Отправляться в казино на встречу с рангунами ему очень не хотелось. Впрочем, от его желания или нежелания участвовать в бандитских Разборках мало что зависело. На Дроэдеме заправлял лысый, как девичья коленка, большой босс. Надо будет — заставит и воевать. С волками жить — по-волчьи выть. А бугор своего никогда не упустит.
Глеб и Лукас прошли уже пару километров по пустынной улице, оглядываясь вокруг. Хотя на Дроэдеме они провели уже довольно много времени, кое-что по-прежнему было для них в диковинку. Например, парящие над отдельными домами матовые шары, которые медленно поворачивались вокруг своей оси, словно камеры слежения. Или ровно подстриженный ромбовидной формы кустарник, высаженный вдоль заборов.
— Обрати внимание, Глеб Эдуард, какая точность, — восхитился Лукас, — какое удивительное совершенство линий, форм.
— Хотел бы я поглядеть на того садовника. Парень — настоящий виртуоз. Наверное, при желании может из кустарника и голую бабу слепить. С квадратными сиськами. Смотреться будет неплохо, да только на ощупь, должно быть, жестковатая. — Глеб запрокинул голову и захохотал.
— А ты не прочь пообниматься с такой? — заинтересовался лемуриец.
— Чего-о-о-о?! — Смеяться Жмыху сразу расхотелось.
— Говори, говори, да не заговаривайся. Я на астероидах даже со снежными бабами дела не имел… Хотя многие лепили и крутили с ними, это правда… Но я — никогда! Ни-ни.
— Магазинов что-то я не вижу, — ушел от скользкой ледяной темы Лукас. Он продолжал вглядываться в обширные лужайки перед пустующими домами.
— Зачем тебе магазины?!
— Купил бы что-нибудь поесть. И приодеться не помешало бы. Люблю, знаешь ли, выглядеть красиво. В человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и мысли. А в лемурийце, существе тонкой душевной организации, и подавно!
— Да, я бы тоже от нового прикида не отказался, — буркнул Жмых. — Хоть моя организация и не такая тонкая, как у душевнобольных. Подумать только, столько беготни бестолковой! Выпачкались, как мамбусианские хорьки! Хорошо, хоть постирались на «Одноногой черепахе» после посещения вонючих ассенизаторских колодцев…
