Глеб замер на пороге, пораженный внезапной идеей. Только сейчас он сообразил кое-что, отчего ему стало очень не по себе — даже холодок по спине пробежал.
— Лукас, мы еще живы, и это радует, — бесцеремонно прервал он поэта на полуслове. — Но зачем ты открыл дверь?
— Мне было скучно. Ты спал. Я решил отблагодарить наших гостеприимных хозяев — и развлечь их чтением стихов.
— Но зачем ты открыл дверь?
— Мне было скучно. Ты спал. Я решил отблагодарить наших гостеприимных хозяев — и развлечь их чтением стихов.
— А тебе не кажется, что наши гостеприимные хозяева немного странные?
— Конечно, странные, — согласился лемуриец. — Они же дефективные, мы уже это выяснили. Было бы странно, если бы они не были странными.
— Я не о том, — проговорил Жмых. — Если они идиоты, как могут они понимать меня? Откуда знают русский язык?
— Проще простого. Гипнотическое обучение. Они и лемурийский знают — чем я и воспользовался, декламируя им свои лучшие стихи. Лучшие стихи я, конечно, пишу на родном языке — хотя русский и богат, и уникален, и многообразен, думаю-то я не на нем…
— И зачем ассенизаторам знать столько языков?
— Чтобы понимать руководство. Решать проблемы, возникающие у населения. Да мало ли, Глеб Эдуард? Какая тебе разница?
— Мне это подозрительно. Главного ассенизатора, говоришь, понимать должны. Ну-ну.
Жмых прислонил к стене багор, открыл шкафчик, посмотрел на питательные пайки А-7 и тяжело вздохнул. Есть очень хотелось, но только не сухой паек.
— Я расспросил приютивших нас хозяев — здесь в двух кварталах отличный ресторанчик. Там всегда мало народу. Мы можем пойти туда после заката, — объявил Лукас.
— Больше ничего не натумкал? Пойти в рангуний ресторан?! Я в магазин-то боюсь зайти…
— А что же мы будем делать?
— Сваливать отсюда. И грабить дома. Только если раньше я больше интересовался деньгами, золотишком и дорогими шмотками, не брезговал стереовизорами и квадросистемами, теперь меня больше всего будут интересовать холодильники…
Лицо Лукаса приобрело скорбно-сочувствующее выражение.
— Да, Глеб Эдуард… Я понимаю… Холодильник — это особый прибор. Для тебя. Я много думал, засыпая… В холодильниках, несомненно, есть своя, особенная эстетика.
Жмых крякнул.
— Ты опять меня не понял! Я не имел в виду сами холодильники! А их содержимое! Еду! Нам надо чем-то питаться! В магазин ведь зайти нельзя… Ты что, жрать не хочешь?
— Я съел уже один питательный паек, любезно предложенный мне хозяевами. И даже заплатил за него звонкой монетой…
— Монетой? Сколько дал? — Жмых возвел глаза к потолку.
— Тридцать копеек. Ровно столько он стоит.
— Узнаю твою бережливость. И педантичность. Знаешь, Лукас Раук, всем ты хорош, но подчас меня раздражаешь!
— Ты порой тоже становишься несносным, Глеб Эдуард, — не остался в долгу лемуриец.
— Так что, идем на дело? Или разбежимся прямо сейчас?
— Идем, конечно!
— А что делать с этими?
— Они дадут нам слово, что не обратятся с жалобой в отряды самообороны и не позовут своего братца-бугра. Я им верю, — улыбнулся Лукас.
— Мы дадим слово, — хором заявили рангуны.
— Да не нужно мне ваше слово! — сплюнул на пол Жмых. — Все равно никто нас не найдет. Ведь мы плывем на тропический остров. Я забыл, что в гавани нас ждет катер.
— Правда? — оживленно спросил Лукас.
— Ты тоже дебил? Не помнишь, что я тебе рассказывал перед тем, как мы собирались домой?
— Нет, я не дебил. Я помню… Кажется…
— Ну, тогда заткнись и пошевеливайся.
На улице было пусто, когда они двумя черными тенями выскользнули из дома. Вокруг царила ясная звездная ночь. Можно было различить все особенности пейзажа рангуньего района — подстриженные ровными конусами кусты, выложенные каменной плиткой дорожки вместо гравийных в человеческой части города, облитые вязким желтым пластиком крыши домов.
Можно было различить все особенности пейзажа рангуньего района — подстриженные ровными конусами кусты, выложенные каменной плиткой дорожки вместо гравийных в человеческой части города, облитые вязким желтым пластиком крыши домов.
— Забираем западнее! — сказал Жмых и повернул на улицу, с которой открывался отличный вид на горы — там по его расчетам должна была находиться человеческая часть города. — Ты что хромаешь? — поинтересовался он спустя десяток шагов.
— Колено, — откликнулся Лукас. — Когда мы врезались в сарай, я, если ты помнишь, стукнулся о пульт Управления.
— А почему раньше не хромал?
— Хромал, но не так сильно, — ответил лемуриец.
Он решил не уточнять, что, когда они легли отдохнуть в домике рангунов, он так и не смог заснуть оттого, что его колено пульсировало болью. Осмотрев ушиб, Лукас пришел к неутешительным выводам — дело плохо, колено распухло, синяк отливал фиолетово-черным.
— Все в порядке? — поинтересовался Глеб.
— Не волнуйся, друг мой, — Лукас широко улыбнулся, — все в порядке. Если бы ты знал, как мне приятна твоя забота!
Жмых остановился как вкопанный и повернулся к лемурийцу.
— Значит, так, — проговорил он, — я хочу, чтобы ты понял мой базар правильно. Я не то чтобы сильно обеспокоен твоим здоровьем. Скорее, я обеспокоен тем, что тебя придется тащить на себе. Вот это мне действительно не нравится. Втыкаешь, графоман?
— Ты невыносим. — Лукас вздохнул. — Разве так. принято у друзей? Друзья заботятся друг о друге. Проявляют внимание. А ты, Глеб Эдуард, что?…
— Что?!
— Ты проявляешь внимание только к холодильникам. Твой фетишизм…
— Чего-о-о?! — насторожился Глеб, услышав незнакомое слово.
— Я говорю, твой фетишизм…
— Это еще что такое?!
— Ты не знаешь, что такое фетишизм? Я объясню тебе. Это вид сексуального влечения к какому-нибудь материальному предмету. Например, к интеллектуальному холодильнику. Полагаю, основой замещения нормальной сексуальности в твоем случае стало твое гиперболизированное осознание того, что холодильник тоже имеет разум и может накормить тебя из своего чрева.
Жмых стоял с открытым ртом, не в силах произнести даже слова от возмущения.
— Поверь мне, Глеб Эдуард, мне не сразу удалось смириться с известием о твоей нездоровой ориентированности. Но затем я подошел к этому вопросу интеллектуально. Переосмыслил его, так сказать. Принял в расчет твой тяжелый жизненный опыт, заключение в колониях на астероидах, где совсем не было женщин, голод, лишения, плюс ко всему нездоровую наследственность. Наверняка один из твоих родителей злоупотреблял пьянящими колосками или чем покрепче. И тогда я пришел к выводу, что и сам, подобно тебе, мог бы стать фетишистом — обыкновенным извращенцем, если смотреть на это с обывательской точки зрения, но…
— Ах ты, погань графоманская! — проговорил Жмых, глаза его обратились в узкие щелки. — Намекал, значит, намекал, а теперь выложил все карты, как на духу. Спасибо, друг, — на последнем слове он сделал акцент, — что сказал мне, что именно ты обо мне думаешь!
— Глеб, Глеб, послушай, твой порок не есть ненормальность! Скорее даже наоборот. Твой фетишизм — признак некой утонченности, инакости, это отличает тебя от остальных.
— На-ка тебе отличие от остальных! — с этими словами Жмых с удовольствием заехал поэту стальным ящиком в ухо. Тот упал на землю, встрепенулся, поднял глаза на обидчика, и каблук тяжелого ботинка врезался ему в лоб. Лемуриец опрокинулся на спину и почувствовал обиду.
Лемуриец опрокинулся на спину и почувствовал обиду. Следом за обидой пришла ярость. Следом за яростью беспамятство…
Секунду спустя Жмых, взяв ноги в руки и сохраняя гробовое молчание, чтобы не выдать своего присутствия, удирал по темной улице рангунского района. За ним, роняя пену из перекошенного рта и издавая утробное рычание, несся поэт, чья тонкая душевная организация в одночасье сменилась яростью берсеркера.
