Я раб царя, и жребий мой безвестен:
Как тень зари, исчезну без следа,
Меня с лица земли судьба сотрет, как плесень;
Но след не минет скорбного труда,
И простоит, близ озера Мерида,
Века веков святая пирамида.
Куда уж символичнее!
Подобных «…и не только…» можно было бы выстроить более чем внушительный ряд, однако и вышеприведенного хватит. Sapienti sat. [65]
Но вот одна история, уже напрямую связанная если и не с отечественной фантастикой, то с одним из ее классиков. Великолепную историческую дилогию «Великая Дуга» Иван Антонович Ефремов писал в хронологии событий: сперва первую, более древнюю часть, повесть «Путешествие Баурджеда», относящуюся ко временам правления фараона Джедефра, то есть к концу XXVII — началу XXVI веков до Р.Х., а уже потом вторую, повесть «На краю Ойкумены», действие которой разворачивается многими столетиями позже. А вот изданы повести были в обратном порядке: «На краю Ойкумены» — в 1949 году, а «Путешествие Баурджеда» — только в 1956-м. И отнюдь не случайно — слишком уж много нежелательных ассоциаций возникало (или, по крайней мере, могло возникнуть) у советского читателя. Судите сами: герои повести живут в мире, отделенном ото всех остальных стран если и не железным, то папирусным занавесом. В государстве, где повсюду возведены лагеря-шене (пусть и согнаны в эти лагеря не зэки, а классические рабы). В стране, где за всеми неусыпно бдят «вестники Великого Дома»… А судьба казначея бога Баурджеда и его спутников, изведавших необъятность мира и вернувшихся в родную Та-Кем, невольно вызывает в памяти образы тех, кто прошагал половину Европы, а по возвращении оказался на одном из островов «архипелага ГУЛАГ». И потому вовсе неудивительно, что выйти в свет «Путешествие Баурджеда» смогло лишь через полтора года после смерти Отца Народов — ахмановского «фараона Джо-Джо, который строг, но справедлив».
Может, и не в прямом, а всего лишь в двоюродном родстве мы с Древним Египтом, однако соседство это впрямь оказывается порою опасным. Во всяком случае, как видите, для писателей.
Времена, впрочем, меняются. И Михаилу Ахманову ничто, слава богу, не угрожает. А вот обратился он в своем альтернативно-историческом фантастическом романе именно к Древнему Египту никоим образом не случайно. Здесь отчетливо прослеживается преемственность литературной традиции.
Вот с традиции, с истоков жанра и начнем.
Игры ума
Общеизвестно, что основоположником его — в беллетристике — явился Марк Твен, выпустивший в 1889 году знаменитый роман «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Об этом романе мне пришлось уже кое-что сказать в статье о прогрессорах и прогрессорстве, служившей послесловием к одной из предыдущих книг Михаила Ахманова, [66] а посему повторяться здесь и сейчас не стану, хотя к одному из аспектов марктвеновского романа нам вернуться все-таки еще придется. В данный момент важно другое: без малого сто двадцать лет назад шлюзы раскрылись и хлынул поток. В нашей фантастике одними из первых влилась в него троица молодых и ретивых свердловчан — или все-таки екатеринбуржцев, город-то был переименован только-только? — Вениамин Гиршгорн, Иосиф Келлер и Борис Липатов, чей «Бесцеремонный РОМАН» (именно так — всеми прописными, ибо бесцеремонно как само произведение, так и его герой по имени Роман, работают оба смысла) увидел свет в 1924 году. А потом пошло-поехало…
Понять подобное увлечение нетрудно: едва ли не каждый из нас хоть раз, да задумывался: что было бы, если бы… Если бы на пути потопа гуннов встал один-единственный пулеметный взвод… Если бы провод с током отпрянул не у Фарадея, а у Архимеда… Если бы Сосо Джугашвили родился девочкой… Есть, конечно, во всем этом еслибыянстве некая порочность — так мало ли у нас пороков? Этот же — на вид безобиден, особенно если предаваться ему понемножку, в свободное от общественно-полезных занятий время.
Если в меру, то занятие это даже приветствуется: во-первых, упражняешься в начатках абстрактного мышления, во-вторых, отключаешься от воспаленных проблем современности, избавляешь занятых людей и организации от своих докучных вопросов — то тебе не так, это не туда… Словом, витай себе во вчерашних облаках — благое дело!
И витают.
Признаться, при всем воображении не могу представить себе монографии, где были бы рассмотрены и перечислены все альтернативно-исторические писания, ибо имя им — легион. Так что нам с вами стоит ограничиться лишь разговором об основных тенденциях, о типологии, при необходимости прибегая к тем или иным литературным примерам.
Впрочем, не только литературным. Свою лепту во благое дело сотворения альтернативной истории внесли и сами служители Клио — как профессиональные, так и не слишком. И здесь нельзя не назвать первого и главнейшего из них — автора «Постижения истории», сэра Арнольда Джозефа Тойнби (1889-1975). Его со младых ногтей волновало, как увязать многовариантность возможного исхода исторического процесса с единственностью его реального исхода. Он от души завидовал физикам — ведь мог тот же Резерфорд, например, провести серию экспериментов, обстреливая атомы золота альфа-частицами и наблюдая все возможные исходы столкновений. А вот историку не дано изучить последствий хотя бы двух вариантов одного исторического события! И, в соответствии с традициями физики, поставил мысленный эксперимент (помните «демонов Максвелла»?), в 1969 году выпустив два (судя по всему, из многих) альтернативно-исторических эссе с достаточно красноречивыми заглавиями, чтобы никакие пояснения не были нужны — «Если бы Александр не умер тогда…» и «Если бы Филипп и Артаксеркс уцелели…»; оба они были переведены на русский, и всякий желающий может с ними ознакомиться. Пример оказался до чрезвычайности заразителен, и если маститые историки ему в массе своей все-таки не последовали (академизм обязывает!), то некоторые более молодые их коллеги, а главное — армия любителей радостно ринулись на это поле боя. Переигрывались (и продолжают переигрываться) все мыслимые битвы и войны; безвременно почившие властители проживали долгие жизни и совершали великие деяния; злодеи вычеркивались из истории…
Игры ума? Натурально. Но ничуть не праздные. Исследование нереализовавшихся вариантов, как ни крути, но помогает понять: а наш, единственный, историей зафиксированный, что он? Проявление закономерности? Следствие чистой случайности? Могло быть иначе или иначе быть не могло? И на поверку оказывается, что многочисленные опусы, описывающие мир, где в ходе Гражданской войны в Америке, например, победу одержали не федералисты-северяне, а южане-конфедераты или же появились два сосуществующих государства, где Россия выиграла Русско-японскую войну, Соединенные Штаты не вступили в Первую мировую и так далее, — все эти многообильные труды профессионалов и любителей, при всей своей спорности, спекулятивности и прочих грехах, в конечном счете помогают обрести бинокулярность, стереоскопичность исторического зрения. Картина в итоге предстает объемной и яркой.
И нередко трудно провести грань: что перед нами? Альтернативно-историческое исследование, эссе в духе Тойнби, или же фантастический роман последователей Гишгорна, Келлера и Липатова? Историки апеллируют к сочинениям писателей, писатели — к научным трудам… Одни поверяют алгеброй гармонию, другие — алгебру гармонией… И, подозреваю, разделение здесь вообще можно проводить не столько по признаку научности, сколько по степени интересности, по мере таланта автора.
