— Западный берег близок, — произнес Хоремджет, переглянувшись с Иапетом и Давидом. — Что ждет нас там, семер?
Он напомнил мне о скором будущем. Что могло быть важнее?
— Моего сотоварища, убитого тобой, судит Осирис, и нечего болтать о нем, — молвил я. — Стоит ли таскать песок в пустыню! Скажи мне лучше, кто охраняет западную пристань и велик ли этот гарнизон?
— Маджаи, князь, там стоят маджаи, такой же отряд, как у меня, — послушно ответил Ранусерт.
— Стоит ли таскать песок в пустыню! Скажи мне лучше, кто охраняет западную пристань и велик ли этот гарнизон?
— Маджаи, князь, там стоят маджаи, такой же отряд, как у меня, — послушно ответил Ранусерт. — Если позволишь, господин, я пойду к ним и прикажу, чтобы тебя пропустили. Я готов это сделать, клянусь Исидой! Пусть я останусь без погребения, если лгу!
Он мог обещать мне пелены Осириса и перья из хвоста Гора [33] — такой ужас испытывал жрец-инспектор перед крокодильей пастью. Я бы на его месте боялся другого — ножа за поясом Иапета. Как гласит пословица древних, от льва можно скрыться в воде, от крокодила — на суше, от носорога — на дереве, а вот от человека никуда не убежишь. Особенно если этот человек — ливиец.
Но был у меня еще один вопрос, так что Иапетову ножу пришлось подождать.
— Скажи, Ранусерт, для чего возят камень на западный берег?
Глаза жреца расширились. Он тихо прошептал:
— Тайное дело, князь, такое тайное, что в Доме Маат немногие слышали о нем… Вроде бы возводится нечто в Западной пустыне — говорят, по приказу владыки нашего, жизнь, здоровье, сила! Я думаю, фараонова усыпальница…
Скорее какой-то военный объект, решил я. В этом случае все объяснялось, все становилось по местам: налет ассиров был разведкой боем, и их десант рыскал сейчас по пустыне, чтобы найти и уничтожить тайное строительство. А в пустыне нет другой дороги, кроме как от оазиса к оазису… Не наткнуться бы на ассирийских псов!
Я повернулся к Хоремджету.
— Прикроешь высадку с командой Рени. Мерира, Левкипп и Пианхи пойдут следом. Нас не ожидают, атака должна быть скорой и внезапной.
— Слушаюсь, чезу.
— И еще, знаменосец… Свидетели нам ни к чему.
Он кивнул, вскинул руку в салюте и удалился.
Полоса воды между судном и западным берегом делалась все уже, и я различал силуэты каких-то строений и темный прямоугольник пристани, вдававшийся в Реку. Странно, но там не было огней. Патрульные обычно ходят с факелами или с фонарями… Может быть, перепились и спят?.. Маджаи — не солдаты, служба у них проще, пива больше, а то и другое располагает к лени.
Двигатель смолк, барка мягко коснулась пристани, и темные фигурки вмиг затопили берег. Разворачиваясь цепью, они ринулись к строениям у воды, таким же тихим, как лежавшая за ними пустошь. Я проследил за ними взглядом.
— С этим что делать, семер? — спросил Иапет, кивнув на пленника.
— Он был правдив. Пусть умрет быстро и без мучений, — сказал я и спрыгнул на доски причала.
За моей спиной раздался предсмертный хрип.
Глава 5
Западный берег
Ладья Ра еще не поднялась над горизонтом, но на востоке, за Рекой, уже пламенела заря. Мгновение, и над зеленой прибрежной полосой всплыл краешек солнечного диска; первые его лучи скользнули по вершинам далеких пирамид, по золотисто-желтым склонам барханов и белой ленте дороги, уходившей на запад. Ее покрывал плотный слой измельченного известняка, в котором отпечатались гусеницы грузовозов. Одна такая машина стояла у глинобитной казармы, покинутой маджаями. За ней находились склад, врытая в землю цистерна с горючим, а чуть подальше — колодец с питьевой водой. [34] Это была ценная находка — наши бурдюки и фляги были почти пустыми.
Следы человеческого присутствия замечались всюду — брошенные у колодца ведра, смятые тюфяки в казарме, остатки трапезы — засохший хлеб, головки лука, едва початый кувшин с пивом.
Несомненно, отряд подняли по тревоге, и я, осмотрев казарму и прилегающую территорию, мог вообразить, как маджаи разобрали оружие, погрузились на машины и укатили куда-то на запад. Не к секретному ли объекту, атакованному ассирами?
Помещение рядом с кухней было чем-то вроде штабной канцелярии. Тут стоял ушебти армейского образца, и значит, можно было послушать новости. Пока мои немху обшаривали склад, рыскали по казарме и набирали воду в бурдюки, я ловил то Мемфис, то Фивы, то станцию Пермеджеда, вслушивался в шелестящие голоса, пропускал ненужное и размышлял над тем, что могли бы сказать, да не сказали — ибо Амон, как известно, бдит. Но хоть и делал он это с большим усердием, вести были печальными: Дамаск еще не сдался, но кольцо блокады сжималось все теснее, а на Синайской дуге враг готовился к прорыву, подтягивал пехотные соединения и танковые части. От этой дуги до Дельты ассиры могли добраться за три дня, и еще через день — до резиденции Джо-Джо в белокаменном Мемфисе. Наступал сезон Засухи, когда протоки Хапи возвращаются в русла, а болота и озера Дельты исчезают и уже не являются непроходимым препятствием на пути к столице. Похоже, ассиры не желали пропускать эту природную метаморфозу.
Не в первый раз мы бились с ними, но последняя война была самой затяжной, самой кровавой и несчастливой. Она тянулась столько лет, сколько я себя помнил, то угасая до пограничных конфликтов, то вспыхивая с новой яростью. Полвека назад пушки, стрелявшие на тысячу шагов, и колесницы с пулеметами считались ужасным оружием, и никакой пехотный регимент не мог сдержать атаку ливийской верблюжьей кавалерии. Теперь появились танки, бронированные поезда, мощная взрывчатка, цеппелины и другие аппараты, способные сражаться в воздухе, а орудия начали бить на половину сехена. Огневая мощь пехоты тоже возросла: с «саргоном» либо «сенебом» пехотинец в окопе мог уложить трех-четырех кавалеристов. По морям поплыли крейсеры с торпедами и дальнобойными пушками, с неба стали сыпаться бомбы, и над полями сражений пополз ядовитый газ; у нас его называли «дыханием Сета», а у ассиров — «ветром Нергала». Что поделаешь, прогресс! А результаты таковы: прежде погибал один из двадцати, нынче на каждую пару выживших было по покойнику.
Что до казус белли, [35] как говорят римляне, то повод у ассиров всегда найдется. В этот раз — поджог святилища в Ниневии, то ли Шамаша, то ли Энлиля, то ли другого поганого бога. Считалось, что в этом виновны хабиру, иными словами — иудеи, чья страна была нашей провинцией. А раз так, то мы за все в ответе.
Впрочем, иудеев ассиры любят не больше, чем нас или кушитов с черной кожей. Согласно ассирским преданиям, народ их — избранник богов, происходящий от древних героев Гильгамеша, Хаммурапи и Ашшура. Но иудеям лучше известно, как зовется богоизбранное племя; к тому же они утверждают, что Гильгамеш, Хаммурапи и Ашшур были беглыми рабами Соломона, их великого царя, и звали их на самом деле Герш, Хаим и Шмер.
К тому времени, когда я стал командовать чезетом, нас вытеснили из Сирии. Дамаск попал в кольцо глухой блокады, но держался до сих пор — на героизме жителей, поедавших крыс и кошек, и военных грузах, что перебрасывались по воздуху из Библа и Сидона. В Палестине ситуация была получ-ше — хоть нас отбросили за Мертвое море и Иордан, хоть битвы шли под иерусалимскими стенами, но порты Финикии, от Библа на севере до Газы на юге, были еще за нами. Там, в Палестине, мы сражались большей частью с хеттами, союзниками ассирийцев, но Иерусалим, где я получил ранение, штурмовали отборные части Синаххериба. Захват города являлся для них не военной задачей, а политической; в честь нашего владыки, как я уже говорил, его переименовали в Джосерград, и сдать врагу такую цитадель было великим позором. Триста тысяч воинов, наших и ассирских, полегли у его стен, и стали они воистину стенами плача.
Триста тысяч воинов, наших и ассирских, полегли у его стен, и стали они воистину стенами плача. Что же до мирных жителей, роме и ханебу, финикиян и сирийцев, греков и аравитян, их было перебито без числа. Кто попал под бомбы и снаряды, кто сгорел в своем жилище, кто подавился «ветром Нергала», кого зарезали враги…
Отстояли мы этот Джосерград — правда, там теперь пустое пепелище, где трава не растет и вода не течет. Отстояли! Но, как говаривал Ганнибал, стратег из Карфагена, можно выиграть битву и проиграть войну. Судьбы ее решались не в Палестине, а на Синае, ибо Синай — ключ к вратам Та-Кем. Здесь, среди бесплодных гор и пересохших ручьев, фронт выгнулся дугою в тридцать сехенов; на нашей стороне — окопы и траншеи, колючая проволока да минные поля, и то же самое — у ассирийцев. Здесь я и воевал со своими «волками», и здесь прибился к нам Давид.
