— Налет на Мемфис и Пи-Мут — отвлекающий маневр, — сказал я. — Часть их воздушных судов с десантниками направилась в пустыню. А это значит…
— …значит, что здесь скрывается нечто важное! — подхватил Хоремджет. — И это, клянусь Амоном, не усыпальница!
— Возможно, оборонительные укрепления? Поле для взлета «соколов Гора»? Тренировочный лагерь?
Но Хоремджет покачал головой.
— Вряд ли, чезу. Сказано Джосером Шестнадцатым: могущество наше будет прирастать Сахарой. И хоть был он в мыслях нетверд, но эта идея, похоже, верна. Много полезного нашли в пустыне за последний век… есть тут медь, железо и другие металлы, даже золото, есть уголь и нефть, есть сера и селитра и есть хорошая вода, только в глубоких скважинах. Ты не слышал об этом, мой господин?
— Не слышал. Я мало интересуюсь геологией.
— Мы потеряли рудники на Синае и в Сирии, — продолжал рассуждать мой знаменосец. — Нет металла — нет оружия, а это — проигранная война… Но здесь, в пустыне, разведаны крупные залежи руд. Отчего бы не устроить копи, а при них — заводы? Сталеплавильный, оружейный, пороховой? Место подходящее, сюда ассиры лишь по воздуху доберутся и не смогут перебросить крупные силы…
Я прищурился. Время шло к полудню, и отраженный барханами свет слепил глаза.
— Считаешь, что где-то здесь рудники и заводы?
— Почему бы и нет? Вот, дорогу к ним построили…
— И возят по ней шлифованный гранит, из которого возводятся дворцы и храмы, — сказал я. — Зачем на руднике такой дорогой камень? Шахту крепят бревнами, а жилища рудокопов складывают из саманных кирпичей.
— Зачем на руднике такой дорогой камень? Шахту крепят бревнами, а жилища рудокопов складывают из саманных кирпичей.
Хоремджет наморщил лоб и моргнул в недоумении.
— Да, чезу, ты прав… камень-то зачем?.. подумать надо…
— Так подумай.
Не очень мне верилось в эти копи и заводы. Последний раз я был в Мешвеше года четыре назад, и местные мне ничего не говорили о рудниках или жрецах-изыскателях, шарящих окрест. За четыре года что-то могло измениться — скажем, дорогу построили, но закладка шахт, не говоря уж о заводах, дело долгое. Пусть работы начаты, но вряд ли продвинулись далеко — так зачем ассирам им препятствовать? Лучше обождать и нанести ущерб поосновательней… И, наконец, последнее: к чему эти игры воздушных судов над Мемфисом и к чему десант? На рудники, заводы и рабочие казармы десант не сбрасывают, их бомбят с высоты, уничтожают постройки и людей. Словом, куда ни кинь, всюду тьма, как в брюхе Сета!
Послышалось рыкание мотора, впереди возникло пыльное облако, и я скомандовал остановку. К нам приближался грузовоз — знакомая машина с пулеметом на кабине, но без бойцов. Шел грузовоз быстро, перемалывая траками щебенку, натужно ревя и подпрыгивая на выбоинах.
Рени затормозил. Его черты сквозь запыленное стекло казались смутными, но когда он вылез из кабины и направился ко мне, вид его был страшен. Лицо бледное, как белый лотос, глаза выкачены, одежда измята и грязна, ногти обломаны, царапина на щеке сочится кровью… Выглядел он точно прошедший камеру пыток в месопотапо, но в одном я был уверен: в бой он не вступал. Ибо пахло от него мертвечиной и гнилью, но не порохом.
— С-семер… т-там, т-там… — Он показывал на запад, в сторону оазиса, и губы его тряслись.
— Что там? — спросил я. — Осирис в погребальных пеленах тебе явился и Сорок Два Судьи в придачу? Где твои люди? Целы?
— В-все целы… осматривают м-место… т-там…
— Полезай в кабину, — распорядился я. — Давид, Иапет, Хайло, Нахт, Пауах — со мной. Хоремджет, останешься за старшего. Продолжать марш! Я отправляюсь в оазис.
Мои бойцы попрыгали в кузов, и мы поехали.
Глава 6
Оазис Нефер
Нефер, как известно, означает «превосходный», «прекрасный», лучше которого быть не может. Таким мне запомнился этот зеленый островок, обязанный жизнью, как и другие оазисы, бьющим из почвы родникам. Их было три, и самый полноводный растекался озерцом у пальмовой рощи, а два других струились у скальной гряды в западной части Нефера. Скалы защищали оазис от жарких ветров, а вода источников питала общинный луг, виноградники и огороды. Кроме пальм и олив росли здесь густые ивы и тамариск с белыми и розовыми цветами, и когда они распускались, воистину не нашлось бы места краше, чем Нефер! Народ здесь обитал трудолюбивый и упорный — не совсем роме, не совсем ливийцы, а что-то среднее: кожа посветлее нашей, и хоть рыжие не попадались, люди с зелеными ливийскими глазами не были редкостью.
Две сотни жили здесь, теперь же не осталось никого. Трупы, трупы, трупы… Мертвые тела детей и женщин, мужчины с серпами, кольями и мотыгами — одни сраженные свинцом, другие — ассирийскими клинками… Смерть выступала во множестве обличий: мальчика с разбитой головой, изуродованной девушки, старца, попавшего под взрыв гранаты, семьи, сожженной в своем доме, крестьянина, чьи отсеченные гениталии валялись в луже крови. Над большинством мертвецов уже потрудились шакалы и стервятники.
Оторванные конечности торчали среди обгоревших балок и кирпичей, разбитая утварь была перемешана с внутренностями и клочьями волос и кожи, безглазые лица слепо уставились вверх, на светлого Амона-Ра, что плыл в солнечной ладье по небу и не мог — или не желал — защитить свой гибнущий народ. Над пепелищем деревни витали запахи разложения и тлена, в распоротых животах копошились муравьи, тучи мух кружили в воздухе, и за околицей пронзительно выла стая спугнутых шакалов.
Теперь я понимал, что ужаснуло Рени. Воинам привычны кровь и смерть — живая кровь, которая течет из ран, и смерть, которая приходит быстро. В редких случаях доводится нам лицезреть поле отгремевшего сражения; после боя мы вывозим убитых и раненых, собираем трофеи, сваливаем тела врагов в канавы и воронки и отправляемся дальше. Дальше, дальше!.. Вперед или назад, в атаку или отступление… Дальше, дальше и быстрее — от быстроты зависят наши жизни… Нет времени задуматься, что мы сотворили — мы и те, кто стоял против нас, а теперь гниет в канавах или вопит под ножами лекарей. Обычно мы этого не видим, мы уже далеко, в десяти сехенах к северу или югу, западу или востоку…
Но рано или поздно приходим мы в город или селение, где дня за четыре до нашей атаки порезвился враг, видим изнасилованных женщин, мертвых детей, спаленные дома, гниющие трупы, объевшихся воронов — видим все это, вдыхаем страшный запах мертвечины и ужасаемся. А после каждый клянется в сердце своем: в их городе, в их селении я сотворю не меньшее! Буду как зверь рыкающий, как беспощадный волк, как Гор, мстящий за гибель отца своего! [41]
Рени, еще не видавший такого, сейчас ужасался. Мысли о мести придут позже. Но придут, обязательно придут! Со мной это тоже случилось — лет двадцать назад, когда я попал в одну деревушку под Дамаском.
Воины, приехавшие с Рени, были порядком старше его, и души их защищал панцирь ожесточения и гнева. Они не ужасались, они бродили среди руин, скрипели зубами, выкрикивали проклятья и иногда давили на спуск. Выстрел, визг шакала… снова выстрел, и с обгоревшей стены падает труп стервятника…
Рени скорчился в кабине, спрятав в ладонях лицо.
— Знаменосец, — сказал я, и он поднял голову. — Собери своих людей. Нечего бродить им как тени в Полях Иалу. Пусть осмотрят селение, пусть сочтут убитых и доложат, что видели. Отправь патруль на север и еще один на юг.
