— Стан твой — пальмовый ствол, груди твои — виноградные гроздья, дыхание ароматней мирры… Ну-ка, красотка, падай на спину и коленки раздвинь!
Вот и вся солдатская любовь, подумал я. Потом пересек ложбину с чахлой травой и сел на камень, торчавший в песке. Надо мной раскинулся звездный небосвод, впереди лежала темная пустыня, позади был дом моей женщины. Моей? Нет. Что было между нами, то ушло… И я повторил слова Синухета-странника, горькие, как червивый плод.
«Полна ли моя жизнь? — спрашивал он и отвечал себе так: — Не мог я этого сказать, ибо, вспоминая о родине, о водах Хапи, о наших богах и усыпальницах предков, чувствовал тоску. И становилась эта тоска сильнее ото дня ко дню…»
«И становилась эта тоска сильнее ото дня ко дню.
Увидел это Амуэнши и сказал: «Есть у тебя дом и есть владения, есть виноградники и скот, есть воины, послушные твоему зову.
Увидел это Амуэнши и сказал: «Есть у тебя дом и есть владения, есть виноградники и скот, есть воины, послушные твоему зову. Но пуст дом без женщины, горек виноградный сок, если некому его подать, и подвиги в бранных делах не согреют холодного ложа. Дам я тебе свою дочь, дам старшую и лучшую из них; разумна она и кротка, соразмерна членами и лицом прекрасна. Бери ее и сделай хозяйкой в доме и госпожою сердца своего».
Мудр был Амуэнши! Знал он, что пока владею я землями на границе, не придут в его страну враги. Ходил я против них, и всякий мой набег был удачен: отнимали мы скот, убивали воинов, брали пленных, и свершалось все это моею рукой, моим оружием и моими искусными замыслами. И говорили враги Амуэнши: «Вот привел он чужеземца-льва нам на погибель!» А от львов, как известно, рождаются львята.
Вошла дочь Амуэнши в мой дом, и была она прекрасна, как богиня Хатор. Склонилась к ней моя душа, и поселилась в сердце радость, ибо женщина эта была не только умна и красива, но также плодовита, и рожала детей крепких, и были те дети сыновьями. А ведь каждый из нас мечтает о сыне! Дочери уходят к своим мужьям, а сыновья — наше продолжение в веках, наши заступники перед богами; приносят они жертву Осирису, закрывают гробницу отца тяжелым камнем и следят, чтобы чужие руки к камню тому не тянулись. Благословенна женщина, рожающая сыновей!
За это сокровище благодарил я богов страны Та-Кем и страны Иаа. А как благодарят богов? Не одними словами и жертвами, но также добрыми делами. И оказывал я гостеприимство пришедшим с миром, давал воду и пищу страждущим, указывал дорогу заблудившимся и спасал тех, на кого нападали разбойники. И росла моя слава с каждым днем, и узнали про меня в городах Сирии и Финикии, и в странах хабиру и аму, и в иных местах, куда ходили караваны из Черной Земли. Но редкими были те караваны, ибо шла в Та-Кем война. Сенусерт, наследник почившего фараона, возложил на себя царские знаки, но братья его с тем не смирились, а продолжали подбивать князей к бунту и неповиновению. И звенели мечи, и летели стрелы, и лилась в изобилии кровь… И был я доволен, что нет среди тех мечей моего меча, нет моих стрел и нет моей крови».
Так говорил Синухет, и лишь в одном я с ним не согласился: дочь, по-моему, ничуть не хуже сына. Тем более единственная дочь.
* * *
Закончилась ночь, миновал день, и вечером мы ушли из Мешвеша. В проводники прислали мне старого охотника по имени Муссаваса, бродившего по пустыне лет сорок. Был он не таким угрюмым, как другие жители оазиса, ибо странствуя в песках без компаньонов, привык сочинять всякие истории — вероятно, чтобы не сойти от одиночества с ума. А тут слушателей оказалось много, и Муссаваса нам поведал, сколько львов пали от его копья, сколько страусов лишились перьев, и скольких змей и ящериц он ободрал, пустив их кожу на пояса и ремни. Я слушал его с интересом, желая отвлечься от мрачных мыслей, но вдруг по колонне прокатился шепоток. Меня нагнал Софра, один из солдат, назначенных в тыловое охранение.
— Женщина, чезу, — произнес он, расплывшись в улыбке. — Баба с дитем. Идет за нами.
Сердце у меня дрогнуло. Увязая в песке, я отправился назад, к пальмам Мешвеша, торчавшим над пологими дюнами. Я миновал вереницу воинов и десяток ослов, груженных бурдюками из козьих шкур, — они тащили воду и кое-какие припасы. «Подождать тебя, семер?» — спросил Шилкани, управлявший этим маленьким караваном. «Идите. Догоню», — буркнул я.
Ко мне шла Бенре-мут. Девчушка сидела на ее плечах, болтала смуглыми голыми ножками и что-то напевала — ей, должно быть, нравилось так путешествовать. Я всмотрелся в ее глаза. Карие, но не узкие, как у сборщика податей, а широко раскрытые и приподнятые к вискам… Мои глаза! Человек своих глаз не видит, но не нуждался я в зеркале, чтобы вспомнить, какие они — мать смотрела на меня с лица ребенка.
Я всмотрелся в ее глаза. Карие, но не узкие, как у сборщика податей, а широко раскрытые и приподнятые к вискам… Мои глаза! Человек своих глаз не видит, но не нуждался я в зеркале, чтобы вспомнить, какие они — мать смотрела на меня с лица ребенка. И губы были у малышки, как у моей матери, пухлые и яркие…
Вскинула руки Бенре-мут, обняла, прижалась ко мне, обожгла поцелуем. Мы на мгновение замерли. Стояли меж пустыней и оазисом под темнеющим небом и слушали, как воркует наше дитя. И мнилось мне, что смотрят на нас боги, смотрят и улыбаются. И еще слышал я, как шепчет мать Исида: люби нас, Хенеб-ка, люби, ибо мы — женщины Черной Земли, и все мы — лоно для твоего семени. Не покидай нас, не уходи! Что мы без тебя?.. И что ты без нас?..
Бенре-мут отодвинулась и сунула мне узелок.
— Лепешки… я испекла…
Я взял. Может, испекла их моя женщина из последней муки, но я взял. Клянусь красными лапами Сета! Не получал я подарков дороже этого!
Малышка шлепнула меня ладошкой и засмеялась.
— Я прогнала Урджебу, — сказала Бенре-мут. — Пнула в задницу, и улетел он к старой своей жене и двум наложницам.
— Что ты будешь есть? — промолвил я. — И что будет есть моя дочь?
— У меня остались три козы, огород и пальма с финиками. Амон нас не покинет.
Она снова поцеловала меня и отступила на шаг.
— Куда ты идешь, Хенеб-ка?
— В Цезарию, милая. Наниматься в римскую службу.
Ее лицо омрачилось.
— Римляне пошлют тебя за море… Должно быть, мы больше не увидимся, мой чезу.
— Судьбы наши в руках богов, — промолвил я. — Молись за меня Исиде.
Повернулся и зашагал вслед за отрядом.
Что мы без тебя?.. И что ты без нас?..
Глава 8
Ливийская пустыня
Четыреста пятьдесят сехенов с востока на запад, двести — с севера на юг… Каменистые плоскогорья, скалы, утесы и горы, огромные горы, каких не увидишь ни на Синае, ни в Сирии… Безбрежный океан песка, ровные песчаные пространства, песок вперемешку со щебнем, зыбучий песок, барханы длиной в половину сехена и втрое выше пирамиды Хуфу… Редкие оазисы, редкие источники и колодцы с драгоценной водой… Пронзительный холод ночью, а днем — чудовищный жар, что струится с небес… Ветры, смерчи, песчаные бури…
Такова Ливийская пустыня, Царство Осириса. Сами ливийцы называют ее Сахарой, [45] и в этом слове слышатся шелест гонимого ветром песка, хрип умирающих и рычание бурь — ссс… хрр… ррр! Ливийцам виднее, как называть эту страну смерти и невзгод. Сбежавшие из ее пределов — те, что пришли в Та-Кем, — принесли с собой ее истинное имя. Сахара… Ссс… хрр… ррр!
