Вывезли его из-под Дамаска, когда генерал Памфилий, спартанец, принявший наше подданство, решил прорвать блокаду внезапным ударом, но сил не рассчитал и положил свой гвардейский корпус под танками ассиров. Надо сказать, все спартанские военачальники упрямы и безжалостны — бьются до последнего бойца, прут на танки, мины, пулеметы, а до солдатских жизней им дела никакого нет. Памфилий был из таких. Очень, говорят, гордился, что в предках у него Менел — царь спартанцев, воевавший с Троей, как описано Гомером.
Когда ассиры разгромили корпус, добрались до штаба и зарезали Памфилия, его заместитель сириец Воршилла собрался отступить к Сидону. Чтобы вывести людей из окружения, оставил заслон в сотню гвардейцев и велел им день стоять и ночь держаться. И они сражались точно львы, жгли ассирские танки и сходились с врагом врукопашную, а выполнив приказ, ушли на запад — двадцать восемь израненных солдат, что выжили из сотни. Повезло им, очень повезло — видно, мать Исида отвела от них погибель… Наша пропаганда тоже не дремала: Памфилия восславили героем, солдатам выдали по бляхе и назвали их гвардейцами-памфиловцами. Но если разобраться, не памфиловцы они, а воршиловцы — ведь последний приказ им отдавал стратег Воршилла.
Переправили их в Газу для лечения, а там находился на отдыхе мой волчий чезет. Временами я заглядывал в Дом Жизни, [36] пил вино с главным лекарем-жрецом и осаждал его супругу, сочную, как танаренский персик. Уж не помню, добился ли я желаемого, раздвинул ли ей коленки, но Давида приметил и взял к себе. Он был из обреченных Монту — парень без дома и поля, без стада и родни, все потерявший на войне и ею же вскормленный. Такие умеют лишь сражаться.
Я выключил ушебти и прислушался. В кухне Иапет и Хайло спорили у кувшина с пивом. Напиток прокис, и ливиец убеждал дикаря-северянина, что пробовать его нельзя — случится слоновья болезнь, [37] а в пустыне это верная смерть. Но Хайло не мог оторваться от кувшина, и вскоре раздались гулкие звуки — глот, глот, глот.
— Чтоб тебе сдохнуть, дурак прожорливый! — прошипел Иапет. — Пусть Сет плюнет тебе в пиво ядовитой слюной!
— Не гунди, рыжий. Где ты видишь пиво? — отозвался Хайло. — Это не пиво, а шакалья моча!
Глот, глот, глот.
— Что же ты его пьешь, отрыжка бегемота?
— Жалко. Добро пропадает. Знаешь, рыжий, сколько лет я пива не пил?.. — Глот, глот… — Хотя хреновое ваше пивцо… У нас такое и за квас не держат.
Глот, глот, глот.
— В песках пустыни сгниет твоя задница, болван. Предстанешь без нее перед Осирисом.
— Осиррис кррут, кррут! — завопил попугай.
Предстанешь без нее перед Осирисом.
— Осиррис кррут, кррут! — завопил попугай.
— Что мне ваш Осирис? — пробурчал Хайло. — Дам дубаря, так к своим пойду, к Триглаву-батюшке, к Моране-матушке… [38] — Глот, глот… — Уж они-то меня узнают, приголубят… — глот, глот, глот… — скажут: честно ты жил, Хайло, и честно помер, упившись пивом… — глот, глот… — вот тебе, парень, еще кувшин такой же дряни…
Глот, глот, глот… Бумм! Хайло расколотил пустой кувшин о стену. Для чего и почему, не ведаю. Знаком я с многими народами и племенами, что разнятся между собой обычаем, местами обитания, цветом кожи и понятиями о богах, но существует нечто, объединяющее нас в два больших сообщества. Мы, люди Черной Земли, — созидатели, и свидетельство тому наши города и храмы, наши поля, каналы и пирамиды. В привычке созидать греки, римляне, карфагеняне схожи с нами, а вот ассиры, кушиты, ливийцы и северные варвары — разрушители. Увидят чужое святилище — нужно поджечь, захватят город — нужно разграбить и снести с лица земли… Чем не угодил кувшин Хайлу?.. Выпил пиво, и оставь его в покое… Однако — бац! — и о стену!
Я вышел из казармы. Заря уже угасла, и солнечный диск всплыл на палец над зеленым восточным берегом. По Реке скользили первые лодки рыбаков. К западу, в бескрайней пустынной дали, маячили барханы, разрезанные ослепительно белой полосой дороги. Ближе к нам возносились вершины огромных пирамид, хранивших прах великих фараонов древности — Снофру, Хуфу, Хафры и Менкаура. [39] Усыпальницы помельче и изваяние сфинкса затерялись у их подножий.
Мы были готовы выступать: припасы собраны, бурдюки наполнены, бойцы построены. Руа и двое убитых солдат лежали на носилках — их полагалось с почестями предать земле, но не здесь, на берегу Реки, а в сухом песке пустыни. Стоявший у казармы грузовоз привлек мое внимание. Я подумал, что коли есть машина, а к ней — дорога и горючее, то почему бы не использовать такую божескую милость. Тем более что водитель у нас тоже имелся — Рени, утопивший свой танк в иорданских водах.
Я спросил его, исправен ли грузовоз. Машина была в порядке.
— Возьми десяток немху и поезжай по дороге, — распорядился я. — Надо выяснить, куда она ведет. Возможно, к оазису Нефер. Если так, ты доберешься до него и сможешь вернуться к нам раньше полудня.
Рени в восторге закатил глаза — должно быть, стосковался по рулю и педалям. Названные им бойцы полезли в кузов, на крыше кабины установили пулемет, подняли ящик с патронами и бурдюки с водой. Потом зафырчал мотор, Рени гикнул от избытка чувств, и мне подумалось, что он совсем еще мальчишка — вряд ли видел двадцать Разливов. Слишком молод для офицера-знаменосца… Вероятно, чин ему дали в силу традиции — на бронеходных колесницах и в воздушных войсках служили не сыновья ткачей, а парни поблагороднее. Знали бы родичи Рени, чем завершилась его служба! Может, знали да помалкивали про лагерь 3/118, гнусную нашу яму… Как говорится, своя кожа ближе к костям.
Рени запел. Голос его был звонок, и петь он любил — только не божественные гимны и не любовную чушь, которой услаждают слух красавиц, а боевые песни, что сочиняют в особом отделе Дома Войны.
Над пустыней ветер веет жаркий,
Край суровый тишиной объят.
У барханов встали наши танки,
На песках, что в Сирии лежат…
Грузовоз помчался по дороге. Из облака пыли, поднятой гусеницами, донеслось:
В эту ночь решили ассирийцы
Перейти границу у реки…
— Грраница, грраница!.
. — отозвался попугай на плече Хайла. — Ассирр трруп, трруп!
— Вперед! — сказал я, и мы тронулись в дорогу.
По пустыне, как уже говорилось, ходят ночью. Но переждать жаркое время было нельзя — тут, на западном берегу, тоже хватало населенных пунктов. Правда, воинские гарнизоны в них не стояли; считалось, что со стороны Сахары, моря знойных песков и обманчивых миражей, нам ничего не угрожает. Не потому ли здесь велись те тайные работы, о которых поведал Ранусерт?.. Но что тут строили?.. Я терялся в догадках.
Хайло сопел за моей спиной, мешая думать; казалось, я слышу, как в его брюхе булькает прокисшее пиво. Иапет двигался бесшумно, словно охотничий гепард, да и другие мои спутники, привычные к жаре, не задыхались и не хрипели, а шли бодро, пользуясь утренним временем. Отшагав треть сехена, мы приблизились к великим пирамидам, стоявшим на бесплодной и ровной как стол возвышенности. Их вершины подпирали небо, грани, одетые полированным камнем, блестели в солнечных лучах; возможно, тот камень был из нашей ямы, в которой тысячелетия назад копались древние.
— Мать твою Исиду! — пропыхтел Хайло. — Во наворотили! А к чему?
