* * *
Ночью мне снова привиделась Аснат. Или не Аснат то была, а Бенре-мут, о которой я думал вечером? Или другая Аснат, та, что из Темеху? Не знаю, не знаю… Сон мой был неотчетлив, лицо и фигуру женщины скрывал туман, и походила она как бы сразу на всех дочерей Та-Кем: стройная, с тонкой талией и пышными темными волосами. Ничего она мне не сказала в этот раз, лишь стояла с поднятыми к небу руками, и я понимал, что молится она за меня, и за тех, кто пришел со мной, и за тех беглецов, что отданы в мою команду. За нас возносила она молитвы, за покидающих отчий край в годину бедствий, и не держала за это ни зла, ни обид. Так провожает мужа жена, когда уходит он, спасаясь от пытки и темницы, так провожает сына мать, когда бежит он от неминуемой погибели… Провожает без слез, без упреков, без жалоб.
А вслед за ней явился мне князь Синухет, но был он теперь не мужем в зрелых годах, а старцем. Волосы его поредели, кожа поблекла, стан согнулся, сияние глаз угасло, губы сделались сухими, как на черепе мумии. И понял я, что повесть его жизни близится к концу.
«Вот отправился я в дорогу с посланцами владыки моего, и шли мы к великим финикийским городам, что стоят у моря Уадж-ур, а затем вдоль побережья в страну Син, а затем повернули к дельте Хапи, к Нижним Землям благословенного Та-Кем. Увидел я Реку, и возликовало мое сердце, увидел храмы, и вознес богам молитву, увидел поля с зелеными ростками, и деревья в цвету, и виноградники, и усталость меня покинула. Вдохнул я воздух родины и сказал: «О Амон! Нет краше земли твоей! Счастье почитать тебя, счастье жить на этих берегах и счастье уйти отсюда в Страну Запада!»
По Реке мы плыли на судне с тридцатью гребцами, и причалило судно у дворца фараона, светлого Гора, и господин мой Сенусерт, коего помнил я еще царевичем, вышел ко мне и позволил припасть к его стопам. А после обнял он меня и произнес: «Ты прибыл, Синухет, ты прибыл! Ты услышал мой зов! Да будешь ты награжден и возвеличен!»
И сделалось по сему. Вернул повелитель мои владения, и все в них было целым — и дом мой, и сады, и поля, и стада, и люди мои, хоть немногие из них помнили меня и знали, кто их князь и господин. И приумножил царь мои богатства, дал во владение многие земли и, призвав зодчих, повелел устроить мне усыпальницу, достойную князя и вельможи. И рука царя не скудела, и всякий день видел я улыбку на лице его. Воистину был я награжден и возвеличен!
Но в том ли радость? В том ли, что царь милостив к слуге своему, с которым некогда делил тяготы битв и походов?.. И, думая об этом, я повторял снова и снова: даже фараон не вечен и преходящи его милости, а Та-Кем, прекрасный мой Та-Кем, стоял, стоит и будет стоять. Будет стоять, пока не иссякли любовь и доблесть в сердцах его сыновей».
* * *
Утром в канцелярию притащили сундуки с серебром — четыре больших с солдатским жалованьем и один поменьше, где звенели мои денарии.
Будет стоять, пока не иссякли любовь и доблесть в сердцах его сыновей».
* * *
Утром в канцелярию притащили сундуки с серебром — четыре больших с солдатским жалованьем и один поменьше, где звенели мои денарии. Я отсчитал тысячу, ссыпал монеты в мешок и удалился в свои покои. Все утро за дверью слышался топот и перезвон серебра, а я сидел и разбирался с типовым контрактом, писанным на зубодробительной латыни. Контракт передали вместе с деньгами — для предварительного изучения и уточнения. Всем нам полагалось его подписать, но не сейчас, а на Сицилии, перед торжественной присягой цезарю. Деньги, однако, выдали немедля. К деньгам и финансовым обязательствам римляне относятся куда уважительней, чем к долгу перед страной, почитанию богов и прочим добродетелям. Virtus post nummos! [61]
Кроме приятных вещей, касавшихся платы и выходных пособий, имелся в контракте раздел «Culpa et poena», [62] и было в нем сказано вот что: за пьянство и драки — порка кнутом, за воровство — позорная смерть на виселице, за дезертирство, трусость в бою и неподчинение приказам — расстрел. Грабеж допускался, но только по разрешению вышестоящих чинов; доля цезаря — тридцать три процента, а кара за сокрытие добычи — опять же петля. Воистину римский закон был строг, но справедлив! Воинам не возбранялось мочиться где угодно, хоть на могильные плиты древних консулов и императоров. Во всяком случае, такого запрета я не нашел.
С контрактом пришлось разбираться до самой вечерней трапезы. Закончив с делами и убедившись, что деньги розданы, я вызвал к себе Тутанхамона и Иапета. Они явились, когда в небе уже сияла полная луна. Иапет был слегка навеселе, жрец, как всегда, — сдержан и серьезен.
— Ты, Тутанхамон, не поплывешь на Сицилию, — сказал я. — Это не приказ, а просьба.
Мне показалось, что лекарь с облегчением вздохнул.
— Слушаю, чезу, — я ведь могу называть тебя так?
— Конечно. — Я сделал паузу, обдумывая то, что собирался ему сказать. Потом вытащил увесистый мешочек с тысячей денариев и положил его на колени Тутанхамона. — Вот деньги. Половину возьми себе, а другую передай женщине из оазиса Мешвеш. Бенре-мут ее имя, и у нее ребенок от меня. Дочь.
— Дочь! Исида и Хатор щедро тебя наградили, — промолвил лекарь.
— Нет награды без обязательств, — сказал я. — Женщина и ребенок мне дороги. Не хочу, чтобы они голодали.
— Этого не будет, семер. Клянусь судом Осириса, я все исполню! А после… Страна наша огромна, и затеряться в ней легко. Я не воин, я лекарь, а лекарь нужен всюду.
Я встал перед ним на колени, склонил голову и коснулся пола лицом.
— Что ты делаешь, чезу! Что ты делаешь!..
— Целую прах под твоими ногами. Долг мой перед тобою вечен. Скажи, чем я могу отплатить?
Он поднял меня и заставил сесть в кресло. Потом проворчал:
— Чем отплатить? Останься в живых, чезу Хенеб-ка! Останься в живых и вернись когда-нибудь к своей женщине и своему ребенку. Сделай это, и я, очутившись перед судьями Осириса, скажу им: вот старый жрец Тутанхамон, ковырявшийся в животах и отрезавший конечности, но кроме таких кровавых дел есть за ним и нечто доброе: вернул он мужа жене и отца — дочери.
— В словах твоих — мед мудрости и терпкое вино надежды, — ответил я старинной поговоркой и повернулся к Иапету. — Ты, мой товарищ, хочешь остаться в Та-Кем?
— Нет, чезу.
Я хочу идти по твоим следам и слушать твой зов. Твой дом — мой дом.
— Разве дом ливийца — не пустыня?
— Ливиец не сидит на месте и носит дом с собой. Ты мой дом, и семер Хоремджет, и Нахт с Давидом, и даже этот толстый бегемот Хайло. У меня нет другого дома и нет другого племени. — Он помолчал и вдруг ухмыльнулся: — Понимаю, чего ты хочешь, чезу. Лекарь стар, а дорога в пустыне тяжела… надо вьючить верблюдов, надо поить их и кормить, надо идти верным путем и отбиваться от шакалов… от всякой твари, четвероногой и двуногой… Лекарю нужен спутник, но это не я. С ним пойдет Шилкани. Верный человек!
— Он согласится?
Ухмылка Иапета стала еще шире.
— Как-нибудь я его уговорю. Уж ты поверь мне, чезу!
— Амон ему воздаст и вам тоже, — сказал я. — Теперь идите. Пусть Шилкани купит хороших верблюдов — таких, чтобы ему захотелось оставить их себе.
Тутанхамон и Шилкани уехали на следующий день. Я распрощался с ними второпях, был занят — нам выдавали боевое снаряжение. Круглые каски с назатыльником, темно-зеленые френчи, наплечники из бычьей кожи, высокие, до колена, сапоги… Было непривычно видеть знакомые лица в шлемах с римским орлом, который повторялся всюду: на пряжках, пуговицах, ножнах клинков. Вместо наших «саргонов» и «сенебов» мы получили ручные пулеметы марки «Гай Калигула», вместо походных мешков — плоские ранцы, вместо пшена, муки и фиников — что-то странное, запаянное в жесть и не имевшее ни запаха, ни вкуса. Этот полевой рацион нужно было вскрывать ножом и есть особой штукой с четырьмя зубцами. К нему прилагалась фляга со спиртным — не пиво, не вино, а желтоватое зелье, такое крепкое, что лишь Хайло осилил кружку. Еще нам дали подсумки с обоймами, лопаты и кирки, топоры и пилы, дальнозоркие трубы и сейф для казны легата и штабных документов. Постепенно, день за днем, мы обрастали имуществом и превращались в то, чем нас желали видеть: в первую когорту Первого Египетского легиона. Радовало это немногих. Собственно, никого.
