— Он включил ушебти…
— Хвала Амону, нам ничего не грозит…
— Налет на Мемфис… Так передали из Суу…
— Там батареи Стерегущих Небо… Как прорвались эти проклятые?..
— Целый флот летит. Но многих подбили…
— Да, многих! Так сказал господин наш Саанахт…
— Гиены ассирские! Сгорят над Мемфисом!..
— Сгорят. Там фараон — жизнь, здоровье, сила! Он не допустит…
Голоса стали глуше, превратившись в неразборчивое бормотание. Гул моторов тоже начал стихать, удаляясь на запад и будто подтверждая услышанное мной. Цеппелины прошли над лагерем, не сбросив ни единой бомбы — явно берегли их для столицы и пушек Стерегущих Небо. Триста потерявших честь солдат да сорок охранников — слишком ничтожная добыча для такой армады.
Я отступил от циновки, закрывавшей вход, повернулся. Барак глядел на меня сотней настороженных глаз.
— Флот ассирских цеппелинов прорвался к нашим берегам, — произнес я. — Каменоломню не тронут, не нужна им каменоломня, они к Реке идут. Думаю, к Мемфису.
Люди загалдели. У многих в Мемфисе и его окрестностях остались семьи, так что весть об ассирском налете их не порадовала. Ассиры жалости не знают, и на земле, со своими клинками и «саргонами», они еще страшней, чем в воздухе. Впрочем, я сомневался, что цеппелины везут десантников. Бомбежка — одно дело, а наземная операция — совсем другое, для нее такая сила нужна, какую по воздуху не перебросишь. Но это понятно чезу и офицерам, а не рядовым.
Пенсеба, солдат, чье место на нарах рядом с Иапетовым, сунулся ко мне. Глаза круглые, губы трясутся…
— Исида всемогущая! Что же будет, семер, что же будет?.. У меня сестра в Хай-Санофре… сестра с двумя детьми, старая мать… Зарежут их?
— Не зарежут, немху. Не попадут твои под бомбы, так останутся живы. Пуэмра, Хоремджет! — Я окликнул офицеров. — Вы наблюдали за небом. Сколько было, по-вашему, машин?
— С полсотни, семер, — доложил Хоремджет.
— Мне показалось, что больше, — отозвался Пуэмра.
— Семьдесят или около того.
— Пусть семьдесят, — сказал я. — Если даже идут с десантом, это три тысячи бойцов. Маловато, чтобы взять Мемфис. Их танками раздавят. Гарнизоны под Мемфисом крупные… Так что, немху, молите Гора, чтобы спас ваши семьи от бомб и осколков, а другой беды я не вижу.
— Щедрость твоего сердца безмерна, — пробормотал, кланяясь, Пенсеба. Другие лишенцы тоже вроде бы успокоились, потянули из рубищ, что заменяли одежду, привычные для солдат амулеты, у кого — скарабей, у кого — Глаз Гора, фигурки Изиды или Мут, небесной владычицы. Рассвет был уже близок, и никто не пытался лечь и урвать немного времени для сна; люди молились, наполняя барак тихим монотонным бормотанием. Молился и Давид, но без амулетов — его ревнивый иудейский бог их не признавал.
На плацу и вокруг бараков все было тихо. Я снова поднялся на нары, высунул голову в отверстие. Небо серело, звезды меркли, и в рассветном сумраке можно было разглядеть фигуры кушитов, стоявших парами у входа в каждый барак. Но, очевидно, Саанахт решил, что этой охраны недостаточно, и в середине плаца установили на треногах пулеметы. Два «гнева Осириса»; за одним — Бу и Ини, за другим — Унофра и Тхути. Остальные стражи-роме, два десятка человек, стояли плотной кучкой у дома Саанахта. Самого начальника лагеря я не увидел — должно быть, сидел около ушебти и слушал последние новости.
Над краем пустыни стала всплывать ладья Ра — не ассирский цеппелин, а божественное светило, теп- лое и ласковое утром, а днем — знойное и гневное. Вмиг все преобразилось: небо стало цвета бирюзы, тростниковые бараки — золотистыми, песок — желтоватым, а камни — серыми и бурыми. Чудо, чудо! Но было бы еще чудеснее, если бы на краю карьера выстроился мой чезет, череда за чередой, все в полевых доспехах, при оружии и под развернутым знаменем. Пусть даже не чезет, пусть… Клянусь пеленами Осириса, я бы согласился на меньшее — пусть вместо моих «волков» явится хотя бы Бенре-мут из оазиса Мешвеш и улыбнется мне… Но пустыня была голой и безлюдной.
— Семер! Что ты видишь, семер? — раздался голос Иапета.
Я опустил глаза. Нахт, Пауах, Давид и ливиец окружали меня, только Хайла не хватало, но он был приписан к другому бараку. За ними виднелось множество знакомых лиц, ожидающих и напряженных: ваятель Кенамун, повар Амени, Хоремджет и Пуэмра, Тутанхамон, жрец и военный лекарь, Сенмут, Пенсеба, Софра, теп-меджет Руа, о котором шептались, что промышлял он когда-то грабежом могил… Все были тут, и все хотели знать, что разглядел досточтимый чезу, ибо глаз у него не простой, а командирский, глаз, как у грозного Монта, [14] что прозревает сквозь доспехи и броню.
— Солнце взошло, — буркнул я. Больше сказать мне было нечего.
— Это мы видим, чезу, — с кривой ухмылкой заметил Пуэмра. — Стало светлее.
В нашем бараке нет возлюбивших Джо-Джо, нет преданных династии до гроба — как-то они у нас не выживают. Здесь смутьяны, не верящие в милость фараона и справедливость суда, здесь те, кто еще не отчаялся и мечтает о побеге. И потому они ждали, ждали моего сигнала. Вдруг что-то изменилось?.. Вдруг халдеи потеряли бдительность?.. Вдруг напуганы вторжением ассиров?.. Вдруг бросили оружие и разбежались кто куда?.. Вдруг, вдруг, вдруг…
Я покачал головой.
— Сегодня не выйдет, немху. Пулеметы на площади, положат всех. В этот раз не уйдем.
Иапет принялся в бессилии ругаться, поминая краснозадых обезьян, вонючих шакалов, смердящую падаль, гнойных ублюдков и те члены тела, что боги даровали людям с целью размножения.
Остальные побрели к своим нарам, пряча амулеты и шепча последние слова молитв. Или, возможно, шептали они другое?.. Сегодня не выйдет… В этот раз не уйдем…
День обещал стать таким же, как все другие дни, начинавшиеся, по воле фараона и Амона, одинаково: построение и перекличка, плети и палки, боевая песня и похлебка. Я что-то упустил? Да, разумеется — по дороге к котлам плюнем на чучело Ххера. Какая-никакая, а все же радость… И была бы она двойной, если бы царь ассирийский и фараон египетский стояли рядом. У меня хватило бы слюны, чтобы оплевать обоих.
Я скрипнул зубами.
— Не гневайся, — сказал Давид, сидевший у моих ног на нарах. — Не гневайся, семер. Бог нас не оставит. Его промыслом спасемся.
— Что-то он не торопится, твой бог, — пробормотал я.
— Такой уж у него обычай. Он нас испытывает. Но если уж бьет, то бьет метко.
Пророческие слова! Ибо в следующий миг бог ударил.
* * *
Я все еще торчал в дыре, проделанной в крыше, и видел все от начала и до конца.
Над краем пустыни появилось нечто блестящее, серебристое, медленно плывущее в воздухе. Солнце слепило глаза, но через недолгое время летящий предмет обрисовался яснее: удлиненный корпус, под ним — гондола с рядом люков и окон, а впереди, на выносной поперечной консоли, четыре пропеллера. Три вращались, крайний левый был разбит, и, заметив это, я припомнил разговоры стражей: передали из Суу… батареи Стерегущих Небо… целый флот летит… многих подбили… так сказал Саанахт…
Полоса укреплений на побережье и Первый Египетский флот защищали страну от вторжения с востока. На севере, в Уадж-ур, [15] дислоцировались Второй и Третий Финикийские флоты, прикрывавшие Дельту, Аскалон, Тир, Сидон и Библ. [16] С запада нас охраняла Сахара, великая Ливийская пустыня, а с юга — непроходимые джунгли в верхнем течении Реки. Воистину боги нам благоволили! Войти в Та-Кем по суше можно было лишь через Синай, проделав долгий путь по землям Сирии и Палестины, наших северных провинций. Но в небе, в отличие от земной поверхности, не имелось пустынь и лесов, гор и морей; с воздуха мы были уязвимы, и противник это знал.
