Тутанхамон повернулся ко мне.
— Двадцать шесть убитых, одиннадцать раненых, семер. Двое — в тяжелом состоянии. — Он посмотрел на Тотнахта и Джхути. — Осирис уже простер над ними руку… Мне их не спасти.
Я тоже взглянул на умирающих. Оба были без сознания.
— Ты знаешь, что делать, жрец.
— Знаю. — Скорбно поджав губы, Тутанхамон огладил бритый череп.
Он обучался в фиванском Доме Жизни, где наставляли во всех искусствах, потребных военному хирургу: как вытащить пулю, как наложить лубки на сломанную кость, как выдрать зуб или принять роды. Как избавить от мук при смертельных ранениях… У лекарей это называлось «поцелуем Осириса».
Наступил и прошел полдень. Люди Пианхи сварили похлебку с луком, пшеном и мясом осла, убитого в перестрелке. Оружие собрали до последнего патрона; обувь ассиров, одежда халдеев, ремни и подсумки были на новых хозяевах. Очистили склад, разделили имущество, дабы не обижать остающихся — тех, кто верил в милость Джо-Джо или поддался страху перед дорогой в неизвестность. На верблюдов грузили бурдюки с водой и продовольствие; один мехари нес пулеметы, другой — запасные ленты и ящики с гранатами. Мертвых похоронили в ямах, в жарком песке, и заровняли его поверхность, чтобы никто не осквернил могилы. Тутанхамон пропел над ними гимн из Книги Мертвых, ваятель Кенамун, владевший даром слова, сказал скупую речь.
Когда солнце пошло к закату и на небе вспыхнула первая звезда, когда зной начал спадать, мы выступили из лагеря. Восемь верблюдов, восемь ослов, сто шестнадцать человек… Полторы сотни остались в каменоломне. Их дальнейшая судьба мне неизвестна. И неинтересна.
* * *
Мы шли на восток, в Черные Земли, в долину Великого Хапи. Хвала Амону, до вчерашней ночи враг в Нубийской пустыне не появлялся, и воевать здесь мне не довелось. Но местность я представлял — по картам и штабным учениям. Примерно в сорока сехенах к югу лежала Долина Рахени [19] с трактом стратегического значения, ведущим в Фивы, а поблизости от нас тянулся Северный путь от побережья до самого Мемфиса. По этой дороге в лагерь ходили гусеничные грузовозы, доставляя каждые тридцать-сорок дней пшено и муку, воду и масло, финики и корм животным, батареи для ушебти и все остальное. На этих же машинах вывозилась наша продукция, каменные блоки и плиты. Карьер являлся источником великолепного серого гранита, ближайшим к столице, но куда его отправляли, я не имел понятия. Возможно, наш славный повелитель возводил очередной дворец или роскошную усыпальницу?..
Грузовозы сопровождали ливийские всадники, и драться с ними в планы мои совсем не входило. Да и был этот Северный путь лишь по названию дорогой, а в реальности — все те же камни, пески и заросли сухих колючек. Поэтому я вел своих людей на полсехена южнее, по тропе, протоптанной неведомо кем и когда — возможно, еще в эпоху Снофру и Хуфу. [20] Двигаясь прямо на запад, мы должны были выйти не к Мемфису, а к малым городкам в его окрестностях, Хай-Санофре, Ненинесуте и другим, где людей поменьше, где легче скрытно переправиться через Реку.
И что потом?
Люди шли за мной безропотно, но я понимал: каждый терзается сомнениями, каждый спрашивает — куда? Куда и зачем? Куда ведет нас чезу? К Реке, в черные лапы маджаев? [21] На новое судилище в Мемфис, где, взвесив наши подвиги, каждого одарят бляхой Аписа с рогами и подвесками? Или мы идем на запад, в Страну Мертвых?.. [22] Все мои люди, роме и ливийцы, иудеи и выходцы из Сирии, знали, что жизнь в Та-Кем сосредоточена у Реки, что в нашей стране есть только два направления — юг и север. Значит, у Хапи мы повернем, но опять же — куда?.
. На севере — Дельта, забитая войсками, и рядом с нею — Синай, поле битвы фараона и ассирийского царя; на юге — Верхние Земли, крепости между Первым и Вторым порогами, а за ними — рудники, непроходимые леса и дикие кушиты… Ни тут, ни там нас не ждали; всюду мы были беглым людом, ускользнувшим от правосудия Джо-Джо. Ибо закон фараона хоть и строг, но справедлив!
Будто подслушав мои мысли, попугай на плече Хайла завопил:
— Фарраон стррог, стррог!..
Хайло взял птицу в доме Саанахта, а когда я поинтересовался, для чего, отвел взгляд, как нашкодивший ученик писца. Наверное, не водились в его краях такие говорящие птицы в ярком зеленом оперении… Иапет был прагматичнее: покосился на попугая и буркнул: сгодится при случае в котел.
В темной пустыне, под темным небом и скудным светом луны, мы торили путь на запад, словно вереница расставшихся с телами душ. Шуршал песок, скрипели камни, лязгало оружие, и временами к этим звукам добавлялся тоскливый рев осла. Верблюды шагали молча, пересекая пустыню в торжественном спокойствии, как делали это не раз; для них что двадцать сехенов, что двести — все было едино. Они не терзались раздумьями, куда повернуть у Реки, на север или на юг.
Должно быть, сумрак, тишина и беспредельность пустынных пространств с висевшим над ними глазом Тота [23] навевали мрачные мысли. Я это чувствовал — и, вероятно, не только я, но и другие офицеры. Кто-то затянул боевой гимн: «Это войско вернулось с удачей — оно взрыло страну Хериуша» [24] — кто-то пустился в воспоминания, раздался хриплый смех, потом — голос Рени, того самого, что утопил в Иордане свою машину. Он пел древнюю песню колесничих, бесконечную, как заросли тростника на речном берегу. Начиналась она пристойно, но за первым куплетом шла похабщина — правда, выдержанная в горделивом и славном духе Та-Кем:
Колесница из Мемфиса
Наша гордость и краса,
Боевая колесница
Все четыре колеса.
Ты лети, лети как птица,
Чтобы встретившись с тобой,
Ассириец и ливиец
Поливал песок мочой.
Чтобы хетты и кушиты
Стали кучами дерьма
Под стопою фараона
И копытом скакуна…
Услыхав про ливийцев, Иапет, тоже не лишенный национальной гордости, сказал:
— Дозволь, семер, я дам ему в рыло?
— Пусть поет, — ответил я. — Когда лодка попала в водоворот, не время ссориться с гребцами.
Ноги вязли в песке, и даже ночью в этой бесприютной местности воздух был душным и тяжелым. Глаз Тота равнодушно взирал с высоты на наше шествие. Мы были воинами, и Тот, лунный бог писцов, нас не жаловал, ибо всякая война уничтожает и разоряет хранилища мудрости. Наши покровители — грозный Монт и Львиноголовая Сохмет.
Я велел Давиду считать шаги. Мы прошли расстояние в полтора сехена, тридцать тысяч локтей, и сделали передышку, чтобы выпить пару глотков воды. До рассвета нужно было одолеть еще столько же. Три сехена за ночь, и тогда мы доберемся к Хапи за шесть или семь дней. Что делать дальше, подсказывал Синухет, мой бесплотный друг. Прислушавшись, я различил его голос:
«И понял я, что не желаю участвовать в той смуте, и укрепился сердцем в своем намерении. А было оно таким: покинуть родину, бежать в чужие земли, служить их повелителям, ибо нельзя человеку остаться в одиночестве. Даже львы, гиены и шакалы живут среди себе подобных, даже птицы сбиваются в стаи, а антилопы — в стада.
Но человек — особая тварь, не похожая на других. Журавль, потерявший сородичей, может найти другую стаю, и она его примет; так же и антилопа, и хищный зверь, и всякое иное существо: шакал пойдет к шакалам, лев — ко львам, антилопа — к антилопам. У людей иначе. По воле богов все людские стаи — разные, и черные кушиты не примут к себе сына Та-Кем, хабиру не примут ливийца, а экуэша — маджая. Не примут без того, чтобы не вызнать, какая польза от пришельца, а если пользы нет, то выгонят или убьют. И потому должен беглец подумать, в какие края понесут его ноги, где можно ему обосноваться и стать человеком уважаемым.
Не имел я при себе иного богатства, кроме меча и лука, не приходилось мне торговать, и потому дорога в Финикию, где ценят купцов, была не для меня. Не плавал я на кораблях, не разворачивал парус, не сидел у весла, и значит, среди морских народов, называемых шерданами, был бы я никчемным неумехой. Не пас я верблюдов, не разводил лошадей, а потому не мог скитаться с хериуша в просторах пустыни. Я обладал лишь одним — воинским умением, и нужно было мне искать народ воинственный, который спит с копьем у изголовья и клинком у правой руки.
