Мехари встали, задрав слюнявые морды, и один из ливийцев крикнул:
— Кто такие? Отвечай!
Время подумать у меня было. Вряд ли эти всадники знали, где нам пришлось сидеть и по какому случаю.
— Чезу Хенеб-ка. Послан с отрядом для уничтожения ассирского десанта. Иду в Темеху.
— Путь в Темеху закрыт. Воля фараона! — раздалось в ответ.
— Утром мы бились с ассирами, — промолвил я. — Люди устали, нам нужна вода, нужна пища. По нашим следам идут ассиры. Для них воля фараона не указ.
— Путь в Темеху закрыт, — упрямо повторил ливиец. За моей спиной лязгнули затворы, пробурчал ругательство Хайло, но мехари стояли как вкопанные, а всадники бровью не повели, будто не в них целились из десятка стволов. Таковы ливийцы; разбойничья порода, и спеси да отваги в ней с избытком.
— Дозволь мне, семер, — сказал Иапет. — Я с ними потолкую.
Кивнув, я уставился на всадников. Они были рыжими, бледнолицыми, с волосами, заплетенными в косы, — чистокровные дети пустыни, что ложатся спать с кинжалом, а встают с отрезанной головой врага. Этот патруль явно был не единственным — похоже, всадники стерегли оазис день и ночь.
— Ты кто такой, вошь песчаная, чтобы спорить с чезу? — рявкнул тем временем Иапет и перешел на ливийский. Я знаю его плохо, но все же понял, что Иапет проклинает траханых коз, родивших пару ублюдков, чьи мозги не в голове, а в заднице. В словах мой ливиец не стеснялся. Обложив соплеменников от рыжих макушек до верблюжьих копыт, он сообщил, что с ними станет, когда ассиры доберутся до Темеху. Кол и огонь были самыми безобидными из казней.
Оба всадника слушали с невозмутимым спокойствием. Наконец, когда Иапет закончил, старший патрульный произнес:
— Ты прав, срань бабуина: кто я такой, чтобы спорить с чезу? Даже с таким, что походит на нищего с бандой приятелей-оборванцев… Пусть решает командир. Следуйте за мной.
И мы пошли в Темеху.
Следуйте за мной.
И мы пошли в Темеху.
Этот оазис невелик и отличается от Нефера и Мешвеша. Он близок к стране Пиом, [52] и здесь издревле обитают роме, потомки воинов великого Рамсеса. Им фараон пожаловал земли в этом краю, освободил их от налогов и сказал: плодитесь и размножайтесь, но помните: сколько пальм, столько и ртов. Мудрый совет! И жители Темеху его приняли. Почва здесь хороша для пальм, и каждая пальма кормит человека, но лишь одного. Триста деревьев в пальмовой роще, триста женщин, мужчин и детей в поселении… С ливийцами они не мешаются, ищут супругов среди своих или в стране Пиом.
Финики здесь зреют полновесные, слаще и крупнее, чем где-либо в долине Хапи. А что из них делать, из этих чудесных плодов? Разумеется, вино; настаивать темный напиток в огромных глиняных кувшинах, разливать по малым емкостям и везти в Мемфис, где финиковое вино из Темеху славится не меньше, чем виноградное из Каэнкема. Этим и занимались жители, и хоть бывал я в их оазисе давно, но помню плывший над Темеху аромат, сладкий запах фиников и пьяный запах темного вина. Финиками и сейчас пахло, а вот вином — чуть-чуть. Похоже, виноделие в Темеху было в упадке.
Поселок, с его домами и сараями, давильными прессами и кувшинами, вкопанными в землю, располагался восточнее пальмовой рощи. На ее опушке был источник, заботливо обложенный камнем, и вода струилась к роще по неглубокому арыку. На утоптанной площадке стояли корзины с финиками, и около них, несмотря на позднее время, суетился народ. На самой границе песков темнели шатры ливийцев, паслись боевые дромадеры и маячил одинокий караульный. Завидев нас, он поднял ствол и выпалил в воздух.
Из шатров полезли солдаты, десятка два, все при оружии и в полной боевой готовности. Ливийцы такой народ, что их врасплох не застанешь — очень ценное качество и для воина, и для разбойника.
Я велел располагаться на отдых до ночи, кивнул Хоремджету и направился к шатрам. Старший патрульный, покинув седло, торопливо обогнал нас и принялся что-то объяснять хмурому ливийцу с седыми косами — видимо, начальнику.
— Ты — чезу по имени Хенеб-ка? — спросил седоволосый.
— Да. Представься, немху.
Мгновение ливиец колебался, потом отдал салют.
— Теп-меджет Гибли, третья кавалерийская череда Стражей Западной Пустыни. Знаешь ли ты, семер, что тут запретная зона?
— Для врагов нет запретных зон, а они близко, — молвил я. — Слышал ли ты, теп-меджет, про ассирский десант?
— Да, семер. Мне сказали.
— И что ты сделал?
— Что приказано — удвоил караулы. Сейчас вокруг Темеху восемь моих патрулей.
— А что ты сделаешь, когда сюда придут ассиры?
— Буду сражаться, чезу.
— Против тысячи бойцов?
— Я не ведаю, сколько их. Буду сражаться. — Взгляд Гибли устремился к моим бойцам. — Ты привел подкрепление?
— Можешь так считать. Я принимаю твой отряд под свою команду. Сколько в нем всадников?
— Сорок. Но я… — он насупился, — я здесь не один. У меня уже есть командир.
— Кто? И где он?
Теп-меджет не ответил, а повернулся к патрульному, что привел нас сюда.
— Езжай, Шаркайна. Куда — знаешь, и к кому — тоже знаешь. Доложи и слушай, что прикажут.
Кивнув, воин ринулся к верблюду, прыгнул в седло и погнал мехари в пески.
Куда — знаешь, и к кому — тоже знаешь. Доложи и слушай, что прикажут.
Кивнув, воин ринулся к верблюду, прыгнул в седло и погнал мехари в пески. На запад, к скалам, отметил я. Должно быть, там и правда что-то было. Новый Дом Власти, где полно сановников и полководцев, где стоит позолоченный трон фараона, где раздает приказы наш пресветлый царь? Не верил я этому, не верил! Если б так, то здесь, в Темеху, три чезета бы стояли, а не сорок ливийцев с теп-меджетом Гибли!
Он теребил свои косы, не решаясь спросить, но все-таки пробормотал:
— Не сочти, семер, за дерзость… дозволь спросить… Где сфинксы чезу на твоих плечах? И почему твои люди в странных одеждах, кто в тунике халдеев, кто в маджайской, а кто — в ассирских башмаках? И пулеметы я вижу у вас ассирские…
— Сводный отряд, и другого не будет, ибо все остальные — на Синайской дуге, — ответил я. — Мы двадцать дней в пустыне, оборвались, оголодали, боезапас иссяк… Сражаемся с ассирами, берем оружие и амуницию с их трупов. А сфинксов своих я оставил в Мемфисе. Вернусь с победой, будут у меня не сфинксы, а генеральские скарабеи.
Гибли сделал вид, что верит мне, а я — что не заметил его колебаний. Но оба мы знали: в том, что стоит перед ним настоящий чезу, Гибли не сомневался ни мгновения. Был он ветераном, тертым-перетертым на армейской службе, и умел отличать доб-рый финик от гнилого.
— Надеюсь, твой гонец вернется быстро, — сказал я.
— Да, семер.
— Подождем. А пока я прогуляюсь в селение.
Он отдал салют, я ему ответил и зашагал к поселку за финиковой рощей. Хоремджет шел следом за мной. Ладья Ра висела над дюнами, и струившийся от нее вечерний свет был ровным и мягким. Сейчас безбрежное море песков, окружавшее оазис, казалось не враждебным человеку, а вполне мирным; желтые, розовые и золотистые тона успокаивали душу и навевали легкую печаль. В восточной стороне плыл, подрагивая и колыхаясь, мираж — чудесные дворцы в зелени садов, беседки, фонтаны и речной берег, будто перенесенный в этот край из долины Хапи. Я глядел на него с грустной улыбкой. Если бы я мог уйти в этот иллюзорный мир! Уйти и взять с собой Бенре-мут, наше дитя и всех моих товарищей! Но стоит ли мечтать об этом? Я не ушел бы, даже если б смог… Я не оставил бы Темеху.
