Ожидающий на Перекрестках

По-моему, выражение наших лиц произвело на него большое впечатление. Он встал и нервно заходил из угла в угол.

— Но ведь можно его как-то уничтожить?! Можно или нельзя?!

— Можно.

Никто из нас не заметил, как в дверь снова проскользнул Таргил, уходивший по своим неведомым делам. Он стоял, прислонившись к косяку, и слушал. Человек, которого любой из нас (особенно — Гро) с радостью убил бы, и с которым нам, похоже, придется выступать заодно.

— Я много думал об этом, Мифотворцы. Есть одно место в Доме… Неизменная комната, где был захоронен Авэк ал-Джубб Эльри. Твоя комната, Сарт.

От этих слов меня пробрало холодом.

— Оттуда можно разрушить Дом. Но для этого должна соединиться мощь всех Пяти Предстоятелей. И ее может не хватить.

— Дом выгнал Предстоятелей, — прогудел хмурый Эйнар. — Правда, теперь Он не возражал бы пустить их обратно.

— Знаю. Он отбросил негодные органы, как деревья сбрасывают осенью пожелтевшие листья. Дом — это животное. Он не способен размышлять и делать выводы. Я лишил Предстоящих их Мифотворцев, приток веры уменьшился, и Дом выставил своих рабов вон. Теперь он ищет новых.

— Да уж, — неопределенно махнул рукой Гро. — Еще как ищет… Он пытался заменить их нами, и Ему это почти удалось. Если бы не комната Сарта…

Таргил побледнел.

— О, Небо! Предстоятели-Мифотворцы — это же идеал для Дома… Впрочем, это вообще идеал. Раньше так и было.

Я подошел к Таргилу и легонько похлопал его ладонью по щеке. Это уныние мне совсем не нравилось. Потом — сколько влезет, а сейчас…

— Слушай, Таргил, новых Предстоятелей у Дома нет, а старые — в опале. Значит, самое время найти старых. Враг моего врага…

— Я не ребенок, Сарт, — через силу усмехнулся Таргил. — Я старше тебя раз в… во много раз. Мы можем ничего не добиться, а потерять все. И не только жизнь — это было бы слишком просто. Впрочем, Грольн уже терял — из-за меня… ты, Эйнар, ты никогда ничего не боялся, ты потерял страх еще в самом начале — и не думаю, что это принесло тебе счастье. А ты, Сарт? Что ты ценишь в жизни больше всего?

— Удобные башмаки, — не задумываясь, буркнул я.

Таргил удивленно взглянул на меня и, видимо, решил, что я пошутил.

— Это потому, Сарт-Мифотворец, что ты слишком молод…

— Нет, Таргил-Предстоящий, это потому, что ты никогда не ходил далеко своими ногами, — ответил я.

ОБРЕЧЕННЫЕ НА ЖИЗНЬ

И ветра, жгучего, как лед, запомнил я порыв,

И темной пропасти в ночи зияющий обрыв,

И путников, бредущих в ад, покорных, как рабы,

И с Пращуром бессмертным бой у самых Врат Судьбы.

ОБРЕЧЕННЫЕ НА ЖИЗНЬ

И ветра, жгучего, как лед, запомнил я порыв,

И темной пропасти в ночи зияющий обрыв,

И путников, бредущих в ад, покорных, как рабы,

И с Пращуром бессмертным бой у самых Врат Судьбы.

Я смехом злым не провожал испуганных дриад,

И темноглазый поводырь со мной спускался в ад,

Но смерть отринула меня, не впавшего во грех,

И по Великому Пути прошел я дальше всех.

Р. Говард

Моя судьба — во мне самом.

Из Древних

28

Раньше этот пустырь назывался площадью. Но это было давно.

Поговаривали, что именно на этом месте легендарный полководец Тилл Крючконосый воткнул в землю — еще не остывшую землю грандиозного побоища — свой кованый трезубец и пообещал Инару-из-Тучи, что при постройке нового города умрет не менее ста тысяч рабов.

Он сдержал обещание.

Через год здесь уже была площадь. Мощеная крупным булыжником из Архских каменоломен.

Велик был Тилл Крючконосый, велик был и сын его, Трайгр-Хохотунчик, зарезавший папашу в пьяной сваре, великими были и внуки Тилла, сыновья Трайгра — близнецы Огнар и Фастальф Бурые, любившие друг друга больше, чем следовало бы мужчинам, пусть даже и братьям.

Велик был и город, детище площади Трезубца, велик — и становился все больше, выпячиваясь кварталами во все стороны, приникая к бухте парапетами набережной, забираясь выше по гористым склонам восточных районов… Постепенно кварталы вокруг площади Трезубца стали зваться окраиной, между булыжниками проросла трава и жесткие всходы репья-шилохвоста, а название площади затерлось на языках, и пошло-поехало — площадь Третьего Зуба, пустырь Зубной Крошки, Зуботычиха…

Теперь это действительно был пустырь. Душный и жаркий — днем, опасный и неуютный — ночью. Пустой, как и подобает пустырю, пусть даже и со столь славным прошлым.

Кроме седьмых дней каждого месяца. Не зря, видать, гремела над местом этим клятва во имя Инара-Громовика, не зря сотня тысяч рабов клали жизни свои в основание города, ох, не зря…

— Слышь, сосед, когда седьмица-то — завтра или после будет?

— Завтра, родная, завтра… Ополоснем душеньку! Ты на кого ставишь?

— Думал на Битка, из красильщиков, да слыхал, Найк-Рукошлеп снова в деле…

— Верно слышано, или так: слушок — на посошок?

— Вроде верно… Сведущие люди языком мотали…

И шли на Зуботычиху. Шли юнцы и старики, подростки и почтенные отцы семейств, калеки, убогие — мужчины шли. Женщинам — бабскому, так сказать, сословью — милостиво дозволяли глядеть издалека, но чтоб молча и без вою.

Большое дело творится: мужики на помосте, наспех сколоченном, уши друг дружке мнут, скулы сворачивают, мужчинство свое всему миру показывают.

…Эйнар раздвигал недовольно гудящую толпу, как мучимый жаждой вепрь — тростники у водопоя; мы же пристроились у него за спиной и извинялись направо и налево, хотя нас с Грольном все равно никто не слушал.

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 31 32 33 34 35 36 37 38 39 40 41 42 43 44 45 46 47 48 49 50