— Шо случилось?! Этот самый штангенциркуль пытался меня подло нажухать.
— То есть как это?
— Грязными инсинуациями. Он начал мне втирать, шо я продал ему бусурмана оптом, а не в розницу.
— В каком смысле? — насторожился я.
— Вот сразу чувствуется аристократ до костей своего мозга. Мало того что фишку не рубишь, так вообще не знаешь, шо с ней делать. Сам посуди, я когда мурзу за полсотни целковых уступал — я ж токо голову имел в виду… Ну, там, с ногами и всем, что к ним прилагается, — чуть помедлив, добавил Лис. — А всяко там — шмотки его златотканые, доспех, опять же, аргамак под седлом и в сбруе, шамшир булатный — это уж, извини-подвинься, мое. Так этот колбасник открыл свою хлеборезку и с пеной вокруг нее начал мне втирать, шо если он доставит царю Джанибека без всех этих наворотов, то кто ему вообще поверит, шо это мурза, а не какой-нибудь заштатный мурзик. Я тебе скажу, пены было, точно он выжрал флакон шампуня и закусил тотальным колгейтом. За каждую полушку в истерике бился. Но я победил! — гордо заявил мой напарник. — Сто рублей налом на руки получил. Двадцатку, гад, правда, выторговал. Но как пыжился, как пыжился — убегал, прибегал, с Джанибеком о чем-то чирикал… Кстати, мне показалось, шо ордынец лялякал на высоком языке Вольтера не хуже нас с тобой и всяко лучше этого долбаного жлоба, — перебил сам себя Лис.
— Ты уверен? — переспросил я озадаченно.
— Шо он жлоб — уверен. А остальное, честно говоря, мне было до фонаря. Зато теперь на пропой и дипломатию имеется неучтенная сотка, да плюс к тому — расписка на получателя в Москве. Так шо не журысь, щас хряпнем с казаками мировую, и все будет пучком.
Что именно будет пучком, выяснить мне так и не удалось, поскольку и на канале связи, и со двора послышались радостные вопли:
— Байда! Байда! Князь приехал! Многие лета!
Я поднялся с лежанки, спеша своими глазами увидеть легендарного основателя Запорожской Сечи. Но тут из резного фряжского разнотравья, как будто раздвинув деревянную поросль, образовалась крошечная бородатая голова.
— Тс-с, — шикнула голова, едва на ней проступил рот. — Не ходи туда. Меня слушай!
Глава 3
Если бы философы не топили истину в вине, то прочие бы там ее не искали.
Эпикур
Приветственные крики не смолкали. Судя по звукам, ликование толпы приближалось вместе с толпой. Спустя несколько мгновений над моей и без того раскалывающейся головой загрохотали десятки каблуков, напрочь лишая возможности услышать речь неожиданного гостя. Наконец топот сапог утих, и древесный бородач заговорил вновь.
— А второй-то где? — высовываясь наполовину из столба и пристально оглядывая каморку, поинтересовался он. — Мне сказывали, двое вас будет.
— Отлучился второй, — уклончиво ответил я. — А сами-то вы кто будете?
— Крепостной я, — гордо заявил представитель малого народца, радуясь случаю огласить свой громкий титул. — Самый что ни на есть столбовой крепостной.
— Кто? — переспросил я, пытаясь совместить услышанное с рассказами моей учительницы, княгини Трубецкой, и собственным опытом пребывания в России.
— Что тут непонятного? — возмутился кроха. — В домах — домовые, в банях — банники, а я, стало быть, — крепостной. Потому как и стены, и башни, и все здесь под моей опекой состоит. А живу я в этом столбе, выходит, что столбовой. Но тс-с. — Он еще раз цыкнул, прибывая меня говорить как можно тише, и резко продолжил: — Уходить вам отсюда надо. Недоброе тут задумали.
— Против нас? — уточнил я, не совсем понимая, о чем может идти речь.
— А то! — немедля подтвердил крепостной, а затем добавил тоном, не допускающим противоречия: — Уж как вы там хотите, а нынче за полночь я вас отсель выведу.
— Неужто вы полагаете, что мы не сможем за себя постоять? — возмутился я.
— О том мне ничего не ведомо, а только велено головы уберечь, как вот эту. — Он постучал себя крохотным пальцем по лбу.
— Кем велено?
— Кем надо, тем и велено! Нешто сам не знаешь, кто такое велеть может?!
Честно говоря, этого я как раз не знал, но счел за благо промолчать, опасаясь разрушить у крепостного иллюзию моего всеведения.
— Ох, много тут недоброго, — продолжил малыш, забирая бороду в кулак. — Ты вот сам погляди.
Его указательный палец обвел круг на стене, и тот моментально осветился, словно окно соседней избы. За «окном» появились какие-то лица, затем послышалась негромкая речь. Изображение сместилось, выискивая говорящего, и явило мне физиономию Гонты.
— Светлый княже! — горячился куренной атаман. — Истинно говорю, не к добру эти двое здесь появились. Как есть подсыльщики! А ну как супротив тебя, Байда, злоумышляют? Круль-то польский небось за твою голову немало золотой казны отвалит. В железа [8] бы их, да расспросить, каким ветром таких гоголей в наши края надуло.
— Это ты, Петро, дурного хватил.
Круг экрана сдвинулся, демонстрируя того, к кому обращался ватажник.
— Чтобы мою голову посреди Далибожа с плеч скроить, недюжинным удальцом надо быть.
— Не прогневайся, гетман, а только мы их давеча не смогли и дюжиной одолеть.
— Ишь ты. — Вишневецкий разгладил длинные, начинающие седеть усы. — Желаю своими глазами поглядеть на ухарей. Кликни мне их.
— А ежели смерти они твоей алчут?
— Пустое, — отмахнулся Байда. — Когда б убить меня желали, сюда б не пробирались. По лесам бы стерегли — там и ударить легче, и ноги унести сподручней. Потому желаю я их видеть, а в железа да на дыбу мы их всегда вздернуть успеем.
За дверью послышалась громкая речь Лиса.
— А шо это ты, голуба, к стене припал? Или притомился?
— Так я того… дремал я, — послышался в ответ голос Чапели.
— Не, ну на шо это похоже! — не унимался Лис. — Я его ищу. С ног сбился, сапоги по колено стоптал. А он тут ухом стену продавливает. Ты куда мой кулеш дел, цапель винторогий?
— В лесу оставил, — промямлил незадачливый караульщик.
— Шо?!! — Возмущению моего напарника, казалось, не было предела, однако на канале закрытой связи его голос звучал иначе. — Капитан, ты нас слышишь?
— Еще бы.
— Капитан, ты нас слышишь?
— Еще бы.
— Ну, тогда радуйся. В твоем как-бы-нете у стены как-бы-есть ухо. И шо уж совсем не кстати — язык. Но эту оплошность я щас исправлю. Ты оставил мой кулеш в лесу?! Одного?! Без присмотра?! Его ж там съедят белки и волки! Ты мне и всему трудовому народу этим в душу плюнул!
За этим воплем я ждал услышать звук падающего тела. Зная вес Лисовых кулаков, можно было предполагать, что разговорчивость его несчастной жертвы на пару недель снизится до минимума. Однако дело до расправы не дошло.
— Эй, ты! Шалый! — донеслось сверху. — Хорош рубаху в клочья драть. Тебя и немчину Байда кличет. Да поспешите, гетман ждать не любит.
Князь Вишневецкий сломал печать красного воска и неспешно развернул поданный мною свиток. Шествующий над короной грифон, оттиснутый на гербе, ясно свидетельствовал, что письмо вышло из-под пера вельможного Миколаша Эстергази, спутника юношеских забав Байды, а ныне правителя Венгерского королевства. Институтские мастера хорошо постарались, чтобы снабдить нас рекомендательными письмами.
— Миколаш расхваливает вашу храбрость, господин… — Хозяин Далибожа вновь опустил глаза к письму. — Гернель. Гернель? Вы что же, в родстве с Якобом Гернелем?
