— И часто здесь такое? — едва шевеля губами, поинтересовался я у истово кивающего головой Штадена.
— Почитай, каждый день, — ритмично выполняя упражнение для мышц шеи, прошептал сотник. — Но тс-с-с, скоро он угомонится, а затем будет трапеза.
При этих словах я с тоской оглядел толпу молящихся костоломов и задался вопросом, отчего, собственно, мне было не пойти на всенощную в кирху.
Как и обещал знаток местных обычаев, процесс самобичевания не затянулся надолго. Получив дежурное отпущение грехов от митрополита, царь со свитой направились в знакомую мне до боли трапезную, чтобы хорошенько выпить и закусить во славу долготерпения Господнего. Я собирался было сослаться на дурное самочувствие и потихоньку улизнуть, однако стоило отойти на десяток шагов от общей колонны, как навстречу откуда ни возьмись возник мой недавний провожатый.
— Не велено.
Я печально вздохнул. Объяснять что-нибудь не было смысла. Уж скорее бы скифская баба прошлась со мной в менуэте, чем этот ясноглазый детина дал себе труд задуматься над чужими словами.
Церемония размазывания каши по тарелкам повторилась в точности, за одним лишь исключением. Теперь все это собачье жорево предназначалось не мне. Нынче я восседал одесную от просветлевшего ликом государя между сотников и десятников опричного полка. Серебряные чаши кромешников быстро наполнялись вином и осушались почти с той же скоростью.
— Да ты пей, немчина, не робей, — грохая об стол драгоценным кубком так, что последние капли разлетелись в стороны, проговорил Иоанн. — Хвала Господу, яда здесь нет. Мне из той же бочки налито.
— Я не боюсь, ваше величество… — Мои слова были прерваны недовольной гримасой венценосца.
— А это вот зря. Пужаться всякий раб божий обязан. Без страху токмо что камень да праведники в раю обретаются. Кто не боится — долго не живет. Повсюду измена, повсюду умысел злой. Сродственник твой вон чародейским кудесьем извести меня пытался. Ну да я на тебя за то зла не держу.
— Поверьте, ваше величество, я не был причастен к делам Якоба Гернеля и сожалею…
— Ой, плутуешь. — Царь погрозил мне пальцем. — Не был, так можешь быть. Кровь-то родная. А я тебе вот как скажу: родная кровь, она похуже яда будет. Не всякий яд в могилу кладет, от иного спастись можно. — Иоанн залпом осушил вновь наполненный кубок.
— Иоанн залпом осушил вновь наполненный кубок. — А от гласа крови спасения нет. И умом-то ты, может, светел, а кровь иное говорит, бунтует в жилах, невесть чего жаждет. Вон коли хошь — глянь-ка. Князь Старицкий Володимир Андреевич, дядьки моего, Андрея, сынок. Уж на что кровинушка родная! Я ли его у сердца не держал? Я ль от наветчиков не берег? Ан нет — с ляшским королем снюхался!.. — Царь гневно сдвинул брови и грохнул кулаком об стол. — Измену злую сотворил с боярами да князьями заодно. А все ведь не псы шелудивые. Кто — рюриковой крови, кто — гедиминовой, а кто — из чингизов… Всякая тварь заместо меня, природного государя, помазанника Божия, на престол аспидом вползти алчет. Не против царя — против Господа злоумышляет!
Я невольно вспомнил утверждение Софьи, а вслед за ней — и Лиса, о том, что происхождение кровавого самодержца вызывает изрядные сомнения. И вынужден был признать, что претензии князя Старицкого на трон отнюдь не лишены оснований.
— Власть, — продолжал между тем изрядно уже охмелевший монарх, — не эта вот лепешка!
Он потряс перед моими глазами ломтем хлеба и, отломив кусок, макнул его в стоящую перед ним жирную похлебку:
— Ломоть тому, ломоть этому… Пожалуйте, чего там, откушайте… Власть — не то. Здесь все один съешь — и мало!
В этот миг царь, должно быть, прикоснулся к начищенной до зеркального блеска супнице и отдернул руку, обжегшись. Над ней вился пар, и стоявший наготове стольник еще ждал, когда содержимое посудины немного остынет, чтобы начать его разливать.
— А что это ты, дяденька, голодом себя моришь? — К царю подскочил горбатый карлик, по европейской моде исполнявший роль шута. — А вот хошь, я тебе от своей коврижки долю отжалею? — Он покрутил черным сухарем у самого носа государя. — Мне-то одному ее, поди, не осилить.
Кто-то из присутствующих собрался было засмеяться, но смешок застрял в горле и перешел в сдавленный кашель. Царь в молчании поднялся с места, багровея на глазах. Горбун попятился было назад, задним умом понимая, что шутка не удалась, но было поздно. С ревом ухватив супницу, повелитель выплеснул ее на несчастного смехача. Тот дико завизжал от боли и, рухнув на пол, начал метаться, корчась и продолжая выть.
— Помилосердствуй, дяденька! — простонал несчастный, но, видимо, это лишь разозлило государя.
— Пес смердящий, — рявкнул он и с размаху ударил мученика сапогом в голову. Тот конвульсивно дернулся и затих.
Лицо царя просветлело, и на устах его появилась странная победительная улыбка. Уловив знак, опричники заржали как по команде. Хохот не утихал до той поры, покуда натешившийся государь не пнул бедолагу в бок.
— Ишь разлегся! Вставай уж.
Но впервые в жизни шут ослушался приказа своего господина…
— А он, того, кажись, не дышит, — тихо пробормотал кто-то из кромешников.
— Что?! — Иван Грозный склонился над маленьким тельцем. — Бомелия ко мне! — взревел он, и ближние к дверям опричники, точно выметенные ураганом, исчезли из залы.
Доктор Бомелий Линсей, благовоспитанный англичанин и магистр высокой медицины, вошел в трапезную неспешно, как подобает настоящему джентльмену. В этот момент склонившийся над пострадавшим Иоанн пытался влить тому в рот вина из кубка. Завидев лекаря, царь обратился к нему с краткой, но прочувствованной речью:
— Излечи дурака моего, Бомелий.
Я тут слегка зашиб его.
Эскулап присел на корточки возле распластанного тела, попытался найти пульс на руке, затем на горле. Потом, вздохнув, приложил зеркальце к губам несчастного и, покачав головой, произнес:
— Мой государь, я умею лечить многие болезни, но воскрешать мертвых — удел Господа.
— Стало быть, он мертв? — нахмурился игумен опричного братства и, осушив кубок, из которого минуту назад пытался напоить безвинную жертву, выдохнул умиротворенно: — Быть по сему. Упокой, Господи, душу раба твоего. Пожалуй за стол, Бомелий.
Пара опричников, не дожидаясь команды, подхватила труп и мигом выволокла его из трапезной. Царский ужин продолжился.
— …и все здесь такие вот дураки, — кивая в сторону дверей, проговорил самодержец. — Ни в ком ни ума, ни правды нет. Русская порода такова.
— Да ведь и вы, ваше величество, русский, — мягко заметил лекарь.
— Ай врешь, — одним глотком осушая очередную поднесенную чару, прогремел монарх. — Я тленной плотью русский, душой же — немец.
Он повернулся ко мне:
— И тебе, немцу, пользу разумеющему, так скажу. Я ведь чую, ты против крови своей не попрешь, хоть здесь и божьим именем поклянешься, а все едино, коли отыщешь сродственника, так спуск ему дашь. А за то мне тебя придется живота лишить. Но ты уясни, я ведь не о том горюю, что Яшка, устрашась гнева моего, из Москвы утек. Тьфу, да и бог с ним. А вот за то, что он шапку мономашью ворожбою увел, — татю гнусному пощады нет! Ежели вернет — может, и спасется, коли будет на то воля Божья.
